Герой Косящего Шквала, Скифас
Он поднял оловянную чашу к губам...
И остановился, прежде чем она коснулась их. Он уставился на своё золотое отражение в нектаре.
— Герой? — озадаченно спросила древняя статуя Урании.
Дороги впереди тебя длинны. Выпей моего напитка, молодой Скифас, и будь силён.
Идя спиралью за пределами каменной клетки Музы, пять звёздных путей всё ещё мерцали в его разуме. Некоторые из них были параллельны ему, некоторые ниже – но ни один из них не был выше него на горе.
— Могу я одолжить эту чашу?
Уголки каменных губ Урании поднялись.
—
И хотя ты сам бог, тебя не остановил страх разгневать богов.
—
Молодой Грифон
Где я стоял?
Ощущалось, словно я ждал целую вечность. Ожидая, пока кто-то задаст мне этот вопрос, в его самом истинном значении.
Титан Пламя задал вопрос с понимающим страхом. Он подозревал мой ответ, возможно, он мог видеть его в моей душе ещё до того, как спросил, и он понимал его размах. Это волновало его. Я мог видеть это в сужении его глаз и напряжении его челюсти, что ему было больно видеть, как его дети принимают такую возмутительную позицию. Я мог чувствовать его волнение в биении моего собственного сердца.
Это не изменило мой ответ. Моё добродетельное сердце, возможно, и не было выковано из адаманта, но его убеждения всё ещё были незыблемы.
Мы с Солом одновременно наклонили наши головы, чтобы оценить друг друга, пытаясь понять, какой ответ даст другой, и поняли, что мы оба уже знаем. Я ярко улыбнулся, пока он фыркнул, пытаясь скрыть свою ухмылку. Мы одновременно потянулись вверх, к возвышающейся статуе аметисто-глазого Чемпиона, на историях о котором мы оба выросли. Выше, к золотому клинку, который Геракл непокорно направил на небеса в свои последние мгновения.
Он был почти слишком высоко, чтобы достать его не прыгая, но достичь его мы смогли. Напрягаясь, я положил мою руку на один край его лезвия чуть выше рукояти, а Сол положил свою руку на другой, и одновременно, мы резко опустили наши ладони вниз. Быстрая линия горящего ощущения, и кожа наших ладоней разошлась без неровных краёв. Два чистых пореза.
Прометей очистил нас от наших бесчисленных нечистот и исцелил все наши ушибы и раны, словно он разглаживал мокрую глину. Теперь у нас была только одна рана, чтобы отметить наш проход через бурю, ещё более примечательная из-за своей исключительности.
Я поднял мою кровоточащую ладонь к Титану Пламя, и мой брат сделал то же самое рядом со мной.
— Я стою против любой сущности, что скорее надавит вниз, чем поднимет вверх, — ясно сказал я, смотря прямо в тревожный свет двойных солнц. — Какими бы ни были их причины, они не достаточно хороши.
Титан Прометей был уникально ненавистным существом. Предатель своих братьев Титанов за то, что он встал на сторону Отца в космической Титаномахии, и позже предатель их узурпаторов сыновей Олимпийцев, за свою кражу небесного огня. Презираемый Титанами. Презираемый Богами. Проклятый вечно страдать за свою доброту, и лишённый даже самого холодного утешения тёплыми воспоминаниями тех, ради кого он пожертвовал всем. Они отняли у него всё. Они отняли у нас всё.
Мы забыли его имя.
Это была неопределённость, что убивала человека. Мой отец давно преподал мне этот урок. Человек мог выдержать сорок ударов кнута, не ломаясь, если он только знал, что на сорока они закончатся. Точно так же культиватор мог смотреть, как молния падает с чистого голубого неба и игнорировать свои животные позывы ужаса, если он знал, что она упадёт. Если он знал, что продвижение лежит на другой стороне невзгоды, он мог сделать больше, чем просто терпеть её – он мог искать её. Он мог наслаждаться ей.
"Преследовать высоты" означало искушать Судьбы, каждый человек знал это. Но он всё равно преследовал их, потому что он знал, что на вершине горы есть что-то, что стоило больше любой боли. Вот почему мы бросаем вызов Судьбам. Вот почему Музы поют истории о наших именах.
Вот как всё должно и быть.
Но теперь вершина была скрыта, окутана штормовыми облаками, а дороги к ней зарыты под снегом и льдом. Я провёл всю мою жизнь, размышляя, почему никто не действует в соответствие со своими собственными словами, почему банальности культиваторской добродетели так редко шли в ногу с действиями предполагаемых культиваторов. Я только начал понимать масштаб всего этого, когда покинул город моего отца. Я только начал подозревать о существовании всеобщего недуга, болезни этой земли, вызванной небесами, после моего посвящения в Орфические тайны.
Это только здесь и сейчас я, наконец, увидел корень этой болезни. Этот мир был меньше того, чем он должен быть, лишь едва больше колеблющейся тени на стене, и его люди цеплялись за эту тень, потому что они не знали ничего другого. Не потому что им было не интересно, нет. Не потому что им не хватало голода. У них не было выбора.
— Они забрали у нас твоё имя, — сказал я Прометею, и хотя казалось, что моё сердце может сжечь меня дотла своей яростью, я мог только рассмеяться. — Они ненавидят тебя! Потому что ты возвысил нас в мельчайшей степени! Потому что этого было достаточно, чтобы заставить их задуматься!
Небеса лишили нас наших величайших путеводных звёзд и сказали нам подниматься по горе в темноте. Это была неопределённость, что убивала человека.
Всё, что нужно было любому человеку, чтобы преуспеть, – это пример. Всё, что ему нужно было знать, – это то, что это вообще можно сделать.
Прометей был одним из таких примеров. Здесь он был, здесь было доказательство, что небеса не непогрешимы. Титан висел как живой пример бессильной ярости небес – и она была бессильной, несмотря на всю свою грандиозность. Цепи из адаманта, вырезанные из камня монументы гордыне человека, и вся штормовая корона. Ничто из этого не изменило того факта, что Прометей победил. Пусть только на мгновение и в самой малой степени.
Небеса могли бить Прометея кнутами до конца времён, но они не могли забрать обратно пламя, что он украл для нас.
Теперь я это помню. И я никогда не забуду это снова.
— И ты? — тяжело спросил Титан моего брата.
Ответ Сола был лаконичен.
— Никаких псов под небесами.
Тогда в голоде этот пёс небес сожрёт тебя.
Этот ответ имел для меня смысл только потому, что он рассказал мне, как закончился его мир, ещё тогда когда мы бежали из Розовой Зари. Это звучало бы как абсолютная нелепица для любого другого, но он, казалось, думал, что Прометей поймёт его. И почему нет? Он мог протянуться к нам, не поднимая и пальца, и перебалансировать нас, улучшить нас, как культиваторов с такой же лёгкостью, с какой можно было стереть несовершенства с глиняной скульптуры. Так почему бы он не мог заодно протянуться и в наши воспоминания?
Мой нос сморщился, а губы скривились от какого-то полу-придуманного запаха. В чём был смысл всей этой работы, если её могла отменить или сделать лучше высшая сила? Где была надёжность здравого разума, если смертной памяти нельзя было доверять? Если всё, что требовалось, – это достаточно высокое положение, чтобы можно было изменить то, что должно было быть неизменным для всех, кроме его владельца...
— Вы только начали понимать силы, что стоят против вас, — сказал мне Титан Пламя, словно он отвечал на мой вопрос, и с внезапной холодной яростью я понял, что именно это он и делал. Прометей улыбнулся мне той же мрачной улыбкой, какая была у него, когда он впервые увидел нас. — И только малейший проблеск власти, что они имеют над вами. Даже их дары – это чума для ваших душ, ибо Небеса жестоки даже к тем, кому они желают добра. Если вы стоите против них с намерением, то вы будете страдать. Вам причинят боль таким образом, о котором люди не могут даже и подумать. Таким образом, который вы просто не способны представить.
Я уже устал от того, что меня переоценивают и жалеют одновременно. Собрав вихри моего влияния и вскипятив их в безумном огне обрядов посвящения Орфического Дома, я ударил его моим жизненным опытом. Моего понимания жестокости Небес.
Я видел, как Загрей страдает в руках Матери. На мгновение, я был им.
— Я понимаю больше, чем ты думаешь, — сказал я Титану Пламя. Сол хмыкнул в знак согласия рядом со мной.
Однако впервые цель моего Орфического опыта не была потрясена. Прометей только постучал своей свободной рукой по скале позади себя.
— Вы ничего не понимаете. Вы даже не знаете его имени.
— Загрей, — сказал Сол. Титан беспомощно покачал головой.
— Тогда кто? — бросил я ему вызов.
Титан исправил нас обоих.
[ ]
Что?
[ ]
Никчёмный Титан, зачем ты двигаешь губами, если не собираешься говорить...
[КОРОЛЬ НИЧЕГО]
Весь мир стал белым в моих глазах. Сквозь рёв в моих ушах я услышал, как Сол выдохнул, словно его ударили в живот.
[КОРОЛЬ НИКОГО]
Сколько мы уже забыли?
[ДВАЖДЫ РОЖДЁННЫЙ НАСЛЕДНИК БУШУЮЩЕГО НЕБА]
Сколько было потеряно ещё до того, как мы даже родились?
[ДВАЖДЫ ПРОКЛЯТЫЙ УБЛЮДОК УПАВШИХ ЗВЁЗД]
Сколько ещё они собираются забрать у нас?
[ДВАЖДЫ НАЗВАННЫЙ И ДВАЖДЫ ЗАБЫТЫЙ]
— Дио... — Титан Пламя произнёс два слога имени, и каждое из них ударило по моей трёхсторонней душе, словно по колоколу, и затем он внезапно остановился. Двойные солнца его глаз вспыхнули во внезапной тревоге, и он посмотрел вверх на штормовую корону. — Уже?
Вдалеке появилась точка света, она была другого оттенка, чем остальные молнии, и когда линии невзгоды исчезли так же быстро, как они и появились, этот свет остался.
Тревога Прометея сменилась ужасом.
— Идите, — сказал он, и когда ни я, ни Сол не сдвинулись, он зарычал, — УХОДИТЕ!
— Почему? — я не мог слышать собственный голос поверх звона в ушах.
— Слишком рано, это слишком рано! — Титан покачал головой и зажмурился, погасив их свет и оставив только свечение молний и неуклонно растущий свет наверху. Я отследил траекторию меча Чемпиона и понял, что он указывает прямо на растущий свет.
— Слишком рано для чего? — прокричал Сол, но Прометей не слушал. Он застонал от отчаяния и дёрнулся в своих адамантовых цепях, бесплодно пытаясь сорвать свои кандалы рукой, которую освободил Геракл.
— Кости ещё не брошены. Глина ещё сыра, мир ещё не здоров – колесо ещё поворачивается. — Титан перешёл на прерывистые бормотания, и свет сверху продолжал становиться всё ярче.
Звук того как Сол выбегает из-под статуи Чемпиона был тем, что наконец оторвало мои глаза от света. Я обернулся и увидел, как он убегает от Титана, убегая вниз по горе.
Он был на полпути из глаза бури, прежде чем я врезался в него, как дротик, валя его на камень и отправляя нас обоих кувырком.
— Никчёмный Римлянин! — яростно крикнул я, поднимаясь в приседе и проявляя каждую конечность панкратиона. — Ты куда собрался?!
Сол остановился в траншее, созданной его собственным весом, и приподнял себя одной рукой, злобно смотря на меня. Не произнося ни слова, он потянулся в свою тень другой рукой и вытащил из неё золотую чашу с вином. Я посмотрел на неё. Она была полна до краёв.
— У тебя было две?..
Сол сделал глубокий глоток из чаши, игнорирую мой возмущённый крик, и затем окунул полупустую чашу в лужу жидкого свинца, первоматерии, к которой он направлялся до того, как я сбил его.
Ах.
Над нашими головами свет стал ослепительно ярким и распространился дальше по буре, наполняя облака оттенками алого и золотого. Прометей резко открыл глаза, смотря прямо в него, и взревел во внезапной непокорности. Это был самый громкий звук, что я когда-либо слышал, громче, чем смертные уши должны были способны слышать.
И затем это стало вторым самым громким звуком, что я когда-либо слышал, когда крик пришёл сверху и полностью заглушил его.
—
Ты дал людям почести, которые они не заслужили, имущество, на которое они не имели права.
—
Каменные Сирены Бури
Среди дюжин статуй, что незримо томились в бессмертной штормовой короне на Каукосо Монс, восемь выделялись среди остальных. Раньше их было девять, но теперь от Каллиопы остались лишь обломки. И всё же, восемь. Восемь муз, вырезанных из священного камня, каждая из которых была защищена от бури кольцом из каменных почитателей.
Время было размытым концептом на вершине горы. Солнце не поднималось и не опускалось, луна не пребывала и не убывала. Дни проходили так же быстро, как и годы, и так же легко, как и столетия. И через всё это Музы оставались неприкосновенны. Они не были запятнаны течением веков или мрачным светом невзгод.
Унылое течение вечности тоже было своего рода недоброжелательностью, разумеется. И у них редко была компания так высоко на горе. Чтобы все из них получили визит в один и тот же день, это было почти беспрецедентным подарком, и тот, который они запомнят на многие последующие столетия.
То, что это случилось один раз, уже было хорошим десятилетием. То, что это случилось снова, даже не месяц спустя, сделало это великим десятилетием. Каким бы коротким он не был, разговор оживил святых женщин штормовой короны. Он вернул их на землю из их возвышенных размышлений. Напомнил им об остальном мире.
Когда третий гость обошёл гору, чтобы выразить своё почтение в том же самом году, каменные сирены испытали краткий проблеск эмоции, которую они не испытывали в течение многих, многих смертных жизней.
Волнение.
Для четырёх из восьми сирен в запасе было ещё больше диковинок. Избитые и близкие к смерти, четыре маленьких славы всё же смогли найти свой путь к Музам, что отметили их сердца, лишь минутами после того, как их третий гость покинул их. Каждая из четырёх сирен была в настолько приподнятом настроении после их третьего визита, что они даже не обратили внимание на жалкий вид их четвёртого гостя. То, что они вообще смогли забраться так высоко на гору, уже было достаточно интригующе.
— Добро пожаловать в мой скромный дом, — пропела Танцовщица Терпсихора мерцающей маленькой славе, пока она затаскивала себя в безопасность её клетки. Худощавая молодая женщина, хотя, разумеется, все из её вида были молодыми для сирены, маленькая слава была покрыта шрамами как изнутри, так и снаружи.
Пламя за её глазами было тусклым, едва ли больше тёплых угольков, когда она упала на землю у ног Терпсихоры. Маленькая слава бредово бормотала, пока остатки электричества заставляли некоторые волосы на её голове подниматься отдельно от остальных. Ногти руки, что держала рукоять её бронзового меча, были сожжены до черноты.
Терпсихора наклонилась и наблюдала за маленькой славой, пока она наблюдала за ней, тусклые глаза цвета пустыни сверкнули в туманном полупризнании. Молодая женщина изумлённо прошептала имя, и Терпсихора хихикнула.
— Я даже не знаю, стоит ли мне быть оскорблённой или весёлой? Даже если это моё лицо вырезано из камня, спутать меня с мужчиной – это просто слишком жестоко. Наверняка этот "Сун Юй" и близко не такой прекрасный, как и я?
Когда она произнесла это имя, смутное воспоминание о человеке, известном на Востоке как "Песня Юга", замерцало в огнях позади глаз маленькой славы, достаточно близко к поверхности, чтобы сирена смогла увидеть его. Танцующая Муза моргнула каменными глазами, приятно удивлённая.
— Признаю, это действительно миленькое личико, — одобрительно пробормотала она. Сирена обхватила свой каменный подбородок и через мгновение решительно кивнула. — Так и быть, я прощу твоё замешательство.
Маленькая слава явно заставила свой разум проясниться, кусая внутреннюю часть щеки и быстро моргая глазами, чтобы прочистить их. Её взгляд прояснился, осматривая форму сирены и останавливаясь на её короне: паре волнистых бараньих рогов, что выглядели почти неуместно на её лбу, так идеально они подходили для держания лиры.
— Терпсихора? — прошептала её маленькая слава.
— Эрато? — прохрипел другой, на другой стороне горы, сгорбившийся, чтобы поместиться в клетку Любящей Музы, пока он баюкал искалеченного крокодила на руках.
— Полигимния? — вопрошал ещё один внутри клетки Священного Поэта, опираясь на свой длинный лук, словно на перегруженную трость, когда его сломанные ноги отказывались нести его.
— Талия? — прохрипела последняя между прерывистыми вдохами, опираясь спиной на каменную клетку и тратя свою пневму так же быстро, как она вдыхала её, чтобы излечить свои многочисленные травмы.
— Она самая, — ответила каждая сирена, и каждая из них оценила сердца, что заклеймили их другие "я", с неприкрытым любопытством. — Скажи мне, герой, — попросила каждая из них, — что привело тебя на гору?
Их ответы различались по содержанию и намерению, но каждый из них желал одного и того же.
Нектара.
Нектара для силы, чтобы пройти по шёлковому пути, нектара для любви и преодоления их различий, нектара для анонимности и нектара для исцеления. Каждое из их желаний было раскрыто перед сиренами, и каждое из них было по-своему убедительным. Но их действия не соответствовали их амбициям, и каждая из четырёх сирен обнаружила себя разочарованной.
Возможно, это было несправедливо с их стороны. В последнее время они получили так много исключительной компании, что они снова стали избалованными. То, что эти маленькие славы вообще добрались до них, уже было достаточно впечатляюще. Они заслужили себе прикосновение благодати, решили сирены.
И даже если бы они решили по-другому, это было бы просто слишком жестоко с их стороны игнорировать желания их третьего гостя после того, как он так упорно боролся, чтобы исполнить их.
— Удача благосклонна к тебе, маленький меч, — сказала Терпсихора, весело прищурив глаза, и потянулась внутрь своих каменных шелков.
— Имей надежду, возлюбленный. — Эрато вытащила чашу из безупречного жемчуга из своих каменных одежд и протянула её побитой славе и его искалеченному крокодилу.
— Будь спокоен, молодой пастух, — успокоила Полигимния лучника, когда его хватка на луке ослабла, и он упал на сломанные колени. Она вложила чашу в его трясущиеся руки.
— Ты нашла, что искала, хитрая птичка. — Весёлая Талия подмигнула, сгибая каменные пальцы над чашей кроваво-красного варева, которую она вложила в руки задыхающегося целителя.
Каждая из четырёх сирен отколола маленький кусочек себя и добавила каменные осколки в их чаши. И хотя каждая из сирен завидовала своей сестре, за её выбор славы, они всё равно улыбались, когда их собственные маленькие славы удивлённо смотрели с яркими глазами на то, как алый яд в их чашах превращается в жидкое золото.
— Выпей моего напитка и будь силён, — призвали они своих гостей. И когда их маленькие славы начали отчаянно и настойчиво благодарить их, сирены отмахнулись от их благодарностей. Потому что они сделали только самую лёгкую часть работы, и вечность, проведённая в каменной ловушке, не является оправданием для плохих манер. — Не благодари меня. Благодари человека, что наполнил мою чашу для тебя.
— Что...
— Здесь кто-то был...
— Когда они...
— Кто?
Мечтательно, каменные сирены ответили.
— Герой.
—
И из-за этого, ты будешь вечно оставаться на стороже, на этой безрадостной скале, стоя прямо с вытянутыми ногами, и ты никогда не будешь спать.
—
Джейсон, Герой Алебастровых Глубин
— Сирена играет с сердцем, что я оставил под волнами!
Через ледяной дождь и рёв грома капитан затонувшего Икаруса брёл по горной тропе в поисках хоть чего-нибудь. Он скитался так долго и вытерпел столько страданий, что он был готов принять что угодно. В идеале нектар конечно, да, но и друг тоже сойдёт. Ну, или сверстник, на худой конец. Воистину, в этот момент он был бы благодарен даже ещё одной страдающей статуе.
— Оставь его, оставь его, оставь его – ибо я найду другое, лучшее, чем это!
Он уворачивался от неестественных щупалец цепких молний, хотя и на меньшую долю каждый раз. Каждый шаг вперёд чуть сильнее притуплял его рефлексы.
Джейсон наткнулся на развилку на своём пути и заколебался. Один путь вёл вверх, ближе к вершине. Другой вёл вниз, на выход из штормовой короны и обратно на свежий воздух и сладкую безопасность. Джейсон колебался между ними.
В первый и последний раз, когда он ступил в Бурю, Которая Никогда не Прекращается, он сделал только один шаг в бурю. Один шаг в бурю и половину второго, который он оставил на полпути.
Джейсон зарычал и отвернулся от дороги вниз, продолжая подниматься.
— Прекрасное молодое сердце, что я так не хотел покидать!
Он не мог петь те же песни, что он пел со своей командой, пока грёб. Его губы просто не могли сформировать слова, как бы сильно он не пытался. Вместо этого, он пел что-то новое. Куплеты были не такими цепляющими, какими они могли бы быть, и он иногда проглатывал слова, когда его раны заявляли о себе, но они помогали ему сосредоточиться.
Им не хватало магии маршевых песен Сола, они не могли облегчить его шаги и восстановить его дыхание, но он ожидал этого.
Неважно, куда бы он ни пошёл или кого бы он ни взял с собой, Сол оставался собой. А Джейсон?
Кем был капитан без своей команды?
— Оставь его, оставь его, оставь его – ибо я найду другое, лучшее, чем это!
Вой впереди предупредил Джейсона об угрозе до того, как он увидел её. Гончая из слившихся молний устремилась к нему сверкающими шагами, что обжигали его глаза и происходили так быстро, что казалось, будто существо прыгает через дыры в самой реальности. Оно было слишком быстрым, чтобы увернуться. Слишком быстрым, чтобы убежать. Оно снова напряглось, достаточно близко, чтобы Джейсон мог сосчитать его потрескивающие зубы, и он понял, что следующий прыжок будет последним.
Джейсон тяжело выдохнул и утащил гончую под волны.
Его пневма вышла из него вместе с воздухом, ловя гончую в воздухе, когда она прыгнула, и доставляя её на дно моря. Гончая издала сдавленный звук, когда его пневма пыталась раздавить её, но вместо того, чтобы провалиться сама в себя, как обычная собака, она взорвалась и рассеялась через его пневму, словно вода.
Джейсон пытался избежать того, что последует, физически и духовно, но у него никогда не получалось. В этот раз он просто приготовился, когда гончая молний рассеялась через его жизненную сущность, через него и через его ноги в гору. Он пошатнулся, словно пьянчуга, чувствуя вкус озона и ощущая себя, словно он должен плеваться кровью, но ничего не покинуло его рта.
— О, эта сирена под волнами, что глуха ко всем моим мольбам!
Внутри штормовой короны или за её пределами, этот факт не изменился, у Эвтерпы не было ничего, чтобы сказать ему.
— Оставь его, оставь его, оставь его...
Ещё одна гончая. Нет, две в этот раз. Он раздавил из обоих и изогнулся вперёд, когда их потоки прошли через него. В этот раз слепящий свет исчез только из одного его глаза, когда он прочистил их. Он прищурился через дождь, ища что угодно, кроме очередной гончей.
Потрескивающее рычание было ему ответом. По крайней мере, он смог почувствовать мрачное удовлетворение, когда это рык превратился в жалобный лай. А затем молния настигла его.
— Ибо я найду другое... лучшее... чем это...
Слепой и истекающий кровью, Герой Алебастровых Островов пал.
Сильные руки поймали его до того, как он коснулся земли.
— Гха!.. — Джейсон вздрогнул, слабо извиваясь в их хватке. Только сейчас он понял, как сильно молнии истерзали его мускулы. Каждое напряжение было агонией, словно кинжалы скрежетали по его костям.
— Полегче, — пришёл низкий и успокаивающий голос. Он не должен был быть способен услышать его через какофонию шума внутри штормовой короны, но он всё равно достиг его ушей. — Выпей это.
— Кто... выпей что? — неважно, сколько раз Джейсон моргал или как сильно он сжимал свои глаза, его зрение не возвращалось.
— Ты не видишь? — спросил голос после потрясённой паузы.
— Нет, — прохрипел Джейсон. Ещё одна часть него, что была потеряна навсегда. Ещё одна неудача. Поверни назад или продолжи вперёд, ни один из выборов не имел значения в конце. Он всё ещё был капитаном затонувшего корабля. Бесполезным. Бесполезным...
— Открой рот.
Джейсон моргнул слепыми глазами: «Шо?..»
Кипяще-горячая жидкость влилась в его рот, и Джейсон сделал два рефлекторных глотка до того, как вкус её атаковал его чувства. Это была самая сладкая, острая, горькая и кислая вещь, что он когда-либо пробовал в своей жизни. Если кикёин был в сравнении с вином тем же, чем вино было в сравнении с водой, то это была следующая ступень над этим – нет, это было даже больше этого. Здесь было ещё больше, ещё большая глубина и необъятность вкуса, которые его языку ещё предстояло распутать. Даже называть его "вкусным" казалось оскорблением. И чем больше он об этом думал, тем больше он убеждался, что пытаться описать это любыми словами будет оскорблением.
Джейсон понял, что он снова может видеть.
Его спаситель смотрел на него сверху вниз, его полные губы были поджаты от беспокойства, и с неохотой он убрал оловянную чашу, когда она была наполовину опустошена. Он один раз покачал головой, длинные светлые волосы развивались и прилипали к его щекам.
— Это всё, что я могу отдать, мне жаль. Мы найдём тебе целителя позже...
— Скифас? — воскликнул Джейсон, лишь едва вспомнив, что ему нужно проглотить последние остатки золотого напитка, что ему дали, прежде чем заговорить.
Герой Косящего Шквала облегчённо выдохнул: «Значит это всё-таки прочистило твои глаза. — Его губы изогнулись в слабой ухмылке. — Или ты, наконец, узнал мой голос».
Это сделало больше, чем прочистило его глаза. Джейсон посмотрел на Скифаса и увидел его с большей чёткостью, чем до того, как он вошёл в штормовую корону. Когда он того пожелает, огни за его глазами могли осветить тёмные углы комнаты или тени между деревьями. Но это? Это было нечто совсем другое. Мир, каким он видел его теперь, сиял, он был ярким и гудящим от энергии, которую он иногда мог чувствовать, но никогда не так ясно видеть раньше.
Его зрение было не единственной раной, что была исцелена. Золотая жидкость текла через него, горя, как хорошее вино, если бы вино было в тысячу раз крепче, и куда бы она ни направлялась, она исцеляла его. Она улучшала его. И затем... она продолжала. Она текла через него и всё, чего она касалась, было сломано и восстановлено в лучшем виде.
— Это?.. — спросил Джейсон, но остановил себя, слабо морщась. — Спасибо. Это уже второй раз, когда ты спасаешь меня.
— Это оно, — ответил Скифас на его первый вопрос, с усталым весельем. — И "второй" – это преувеличение. Я бы сказал, что Солус спас нас обоих в том переулке.
Это могло быть правдой, но это были руки Скифаса, что освободили его от Воро́н. Джейсон не произнёс этих слов, однако, вместо этого сосредотачиваясь на первой вещи, что сказал Скифас. Не признание его благодарностей. Но ответ на его вопрос.
Это оно.
Божественный нектар во всей его золотой славе.
Джейсон слабо рассмеялся: «Судьбы всё-таки бывают добры».
Скифас поднял бровь.
— Мои глаза лучше, чем они когда-либо были раньше, но я всё равно не могу видеть дальше пары футов перед моим лицом, — с улыбкой объяснил Джейсон. — Каковы шансы, что ты набредёшь на меня, здесь и сейчас, посреди всего этого хаоса с запасной чашкой нектара в руке? Похоже, что ткачихи решили дать мне передышку.
Скифас щёлкнул языком: «Если бы».
Джейсон моргнул.
— Если бы Судьбы были на нашей стороне, то я бы последовал моему чутью и пошёл бы сразу выслеживать тебя вместо того, чтобы тратить время, ища твою Музу. Я должен был знать лучше.
Несколько вопросов появились в его разуме в этот момент. Джейсон озвучил самый громкий из них.
— Ты выследил меня в буре? Ты так можешь?
— Конечно, нет. У меня была помощь. — Его яркие глаза вспыхнули.
Своим новым зрением Джейсон увидел, как оловянная корона звёзд засияла серебряно-ярким светом на лбу Скифаса.
—
Ты часто будешь кричать от боли и горя.
—
Молодой Грифон
Теория трёхсторонней души Платона была повсеместно известна среди культиваторов современной эпохи. Даже самые дальние уголки просвещённой цивилизации понимали, что человек существует в трёх частях: разум, страсть и голод. Это было данностью. Словно цвет неба и прогрессия цифр.
Менее распространённой, но всё ещё известной, была его теория Форм. Столетия назад Платон выдвинул теорию другого существования, другого состояния бытия, что существовало отдельно от нас. Существовало над нами. Сфера высших существований, идеальных существований, которые наша затонувшая земля могла имитировать только в самом неуклюжем смысле.
Платон настаивал, что любая идея под солнцем существовала в этой идеальной сфере. Что домашний питомец, что ты зовёшь "гончей", потому что он ходил на двух ногах, лаял и прибегал, когда его звали, был лишь бледной имитацией настоящего. Что там существовала высшая сила, идеальная "Гончая", по образу которой была сформирована каждая земная собака.
Всё, о чём ты можешь подумать, всё, что когда-либо существовало или будет существовать, имело свои Формы, что были над нами. Всё. Даже человек. Такова была теория неизменных Форм.
Или, как я понял их, Идеалов.
Источник растущего света завизжал, заглушая гром штормовой короны и Прометея. Я зажал уши обеими руками и всеми руками панкратиона, и это не сделало абсолютно ничего, чтобы защитить меня от шума. Я наклонился вбок, пока мир колебался вокруг меня, и упал. Сквозь мутное зрение я увидел, как Сол упал вместе со мной.
Я прокричал предупреждение, которое ни один из нас не мог слышать, и потянулся руками моего намерения, но они покачнулись и врезались друг в друга, словно пьяные. Я мог только смотреть, как золотая чаша с вином и жидким свинцом выскальзывает из рук Сола и падает, разбрызгивая своё содержимое на камень.
Солу потребовалось всего на мгновение больше времени, чтобы стабилизировать себя, учитывая дополнительный вес тридцати человек, падающих вместе с ним. Но это всё равно было слишком поздно. Он выпрыгнул из кратера, который он оставил, и поймал золотую чашу, когда она отскочила от камня.
Пустая. Весь цвет сошёл с его лица. Он посмотрел на меня, и я ничего не мог сказать.
— УХОДИТЕ! — крикнул нам Прометей. Я почувствовал слово в большей степени, чем я услышал его.
Нектар, пробормотал Сол с мрачным отрицанием.
Прометей дёрнулся в своих цепях, смотря на нас широко раскрытыми глазами.
— Что?..
Облака над нами раскололись и сгорели. Я посмотрел вверх и увидел...
Свет.
История рассказывает, что в качестве наказания за своё предательство и наглость ради благополучия человечества, Отец приказал приковать Прометея к скале и оставить его вечно гнить. Отец проклял его бесконечным одиночеством, и поскольку этого было недостаточно, Он взял орла с небес и приказал ему вырвать печень пленённого Титана и съесть её перед его глазами. Он потребовал, чтобы орёл вернулся на следующий день, когда тело Пламени снова будет восстановлено, и сделал это снова. И каждый день после.
То, что вышло из штормовой короны сверху, не было орлом.
Это был живой свет, что вырвался из Бури, Которая Никогда не Прекращается, существо из алого огня почти размером с самого Прометея и свободное от связывающих цепей. Больше, чем любой зверь, что ходил по земле, достаточно большое, чтобы схватить кита своими когтями и поднять его из моря. Возмутительный. Неописуемый.
В момент своего отвлечения Прометей оказался неготовым к атаке. Орёл Кавказа, феникс, ударил его, словно комета. Каждая аметистовая вена в поле зрения, вместе с драгоценными глазами Чемпиона, вспыхнула чисто-белым. Феникс завизжал и вонзил свои огромные когти в плоть Титана.
Прометей закричал.
Я поднялся на ноги, болезненно широко раскрыв глаза, и уставился на зверя, что существует над добродетелью.
Живое пламя пригвоздило единственную свободную конечность Прометея одной лапой, когти размером с Эос прорезали траншеи в запястье Титана и прижгли их в тот же момент. Когти его другой лапы вонзились в бедро Титана, прикрепляя хищника к нему, пока он бился и кричал в агонии.
Если теория Платона действительно была верна, если над нами действительно находилось высшая сфера бытия, где лучшие из наших идей существовали в неискажённом совершенстве, тогда вопрос, стоящий за культивацией, изменялся. Это переставало быть вопросом "если" и становилось вопросом "как". Не "если" человек может вознестись, но "как".
Пока у нас есть место, куда идти, мы можем найти путь к нему. И если такого пути не существует, то его можно создать. Всё, что нам было нужно, – это цель. Всё, что нужно было любому человеку, – это мечта, к которой можно стремиться.
Если принять теорию Платона, то из этого следует, что где-то выше и отдельно от нас существует идеальный "Человек", высшая сила, которой мы можем подражать. Это и было основой культивации, в конце концов. Очищать себя, избавляться от наших нечистот и несовершенств, частей наших тел и душ, что уродливо контрастировали с идеалом.
И если это было верно для человека, каким бы возвышенным и сложным он ни был, то то же самое должно быть верно и для зверей. И как эти более приземлённые существа земли культивируют?
Они едят.
Без предисловия или жалости к своей добычи, орёл Кавказа опустил голову и вырвал внутренности Прометея из его живота.
Жидкое золото брызнуло из раны и упало, словно дождь, на наши головы. Прометей выл, выпучив глаза и раскрыв рот достаточно широко, чтобы вывихнуть себе челюсть. Феникс откинул голову назад, в жестоком подражании Титана, щёлкая своим огненным клювом и проглатывая кусок плоти размером с лошадь. Всё это время его сущность распространялась через глаз штормовой короны, омывая всё своим золотым и алым сиянием и согревая весь мир вокруг себя.
Дикое величие существа, казалось, почти отталкивало саму бурю – нет, не казалось. Оно действительно отталкивало её. Перед моими глазами его золотая и алая слава надавила на края глаза и столкнула силу феникса против мощи штормовой короны. И буря сдвинулась, начиная уступать.
Молния невзгоды упала с небес и ударила феникса между крыльев. Другая ударила прежде, чем гром от первой смог догнать её. Затем третья, четвёртая, дюжина и сотня и тысяча после этого. Тысяча-тысяч и тысяча-тысяч этих тысяч, и все из них были сосредоточены на орле Кавказа.
Количество молний, которое могло стереть любого Тирана с этой земли, обрушилось на живое пламя, и в ответ оно издало одну насмешливую ноту и широко расправило крылья. Молнии ударили каждый дюйм его крыльев, не менее концентрировано, чем раньше, и феникс проигнорировал их все, когда он наклонил голову и вырвал ещё один кусок из бока Прометея.
Стоя окутанный в алый жар и золотую славу я увидел проявление высшего идеала. Уставившись вверх, как и мои дикие предки до меня, я увидел существо свободное от цепей, что приковывали меня к этой земле. Зверя, не обеспокоенного гневом небес. Я увидел теперь то, что они только воображали, чистейшую форму их пустотелой имитации. Идеальную Форму.
Крылья свободы.
— Освободитель, — дал ему имя Сол голосом своей души, и моё сердце согласилось.
— МАЛЬЧИШКИ!
Мы с Солом дёрнулись, словно пробудившись от глубокого сна, и нас вырвало из нашего восхищения, словно в нас брызнули холодной водой. Я неохотно перевёл взгляд с феникса, с освободителя, и встретил взгляд Прометея. Лицо Титана было жутко застывшим в этот момент, напряжённым его страданиями. Он громко стонал сквозь стиснутые зубы, когда Освободитель изменил свою стойку и вонзил свои когти глубже в него.
Каким-то образом Титан сохранил свой фокус через всё это. На самом деле, его решительность удвоилась.
— Поймаете её! — крикнул Прометей, его голос поднялся на середине фразы, когда Освободитель вырвал очередной кусок плоти из него. — Прежде чем она коснётся земли! Поймаете её в свои чаши!
Поймаете?..
— Кровь, — щёлкнул во́рон в тени Сола моему, и впервые с прибытия феникса я посмотрел вниз на гору.
Золотой ихор падал, словно дождь, крупными каплями и особенно из мест, где жизненная кровь Титана текла наиболее густо. И всё же, несмотря на этот поток, на всей Каукосо Монс нельзя было найти ни следа золота. Только переполненные пруды и реки жидкого свинца.
Пока Сол бежал, чтобы поймать золотую каплю своей пустой чашей, я увидел, как одна капля размером с мой кулак упала на камень под ногами Титана и мгновенно превратилась в свинец.
Первоматерия.
Невозможно, произнёс голос разума в моей голове, я сказал ему заткнуться и побежал за моим братом.
Пока я бежал по скользкому от свинца камню, я потянулся в мою колышущуюся тень руками панкратиона и вытащил из неё каждый из ингредиентов, что наши спутники собрали для нас. Куски серы и киновари, горсть чёрной лавовой соли и три горсти трав и специй. Полная пригоршня мёда и ещё одна молока. Монеты из серебра и свинца. Один яркий голубой цветок, чьи лепестки горели по краям.
Сол упёрся ногой и поднял чашу под тонкий поток падающего ихора. Я остановился рядом с ним, моё сердце бешено колотилось в груди.
Нам всё ещё нужно было вино.
Я резко вдохнул и ударил Сола в живот так сильно, как только мог. Он смотрел за падающей струйкой ихора сверху и оказался совершенно неготовым, и мой удар заставил его сложиться пополам над моим кулаком. Римлянин захрипел, и его вырвало Орфическим вином в мои сложенные руки панкратиона.
Я потянулся и поднял его руку с чашей, когда он восстановился, ловя падающую струйку золотого ихора и затем снова ловя её, когда она выплеснулась. Одновременно с этим я добавлял ингредиенты для каждой из четырёх фаз в непрерывном потоке. Сол описывал процесс, как медленную варку в течение дней, проходящую через процессы: почернения, осветления, пожелтения и покраснения варева.
Здесь и сейчас золотая жидкость меняла свой цвет на чёрный, белый, а затем жёлтый так же быстро, как я успевал кидать в неё ингредиенты. Сол втянул воздух и выпрямился, когда последний из реагентов был добавлен и конец падающей струйки упал в чашу.
Сол резко дёрнул запястьем, ловя пару упавших капель, выбитых падающим ихором, и взбалтывая смесь движением. Водоворот потемнел, замедляясь, и когда поверхность успокоилась, чаша была полная, и всё было готово.
От начала до конца, всё за то время, что нужно было, чтобы наполнить чашу.
Я посмотрел на Сола, улыбаясь с диким волнением, ровно в тот момент, чтобы увидеть, как его кулак летит в мой живот с силой тридцати человек.
Когда я, наконец, перестал отплёвываться, я бросил на самодовольного ублюдка грязный взгляд.
— Никчёмный Римлянин, я ударил тебя по хорошей причине.
— Я тоже.
Мы смотрели друг на друга, пока мир разрывался над нашими головами, пока гром бури и бесконечные копья молний падали на феникса Кавказа, когда тот потрошил Прометея живьём. Я не выдержал первым, мои губы изогнулись против моей воли, и это сломало маску Сола в ответ. Он не усмехнулся. Это не было слабым жестом отдалённого веселья.
Впервые за всё время, что я знал его, Сол улыбнулся во взволнованном изумлении. В чистой и искренней радости.
Подняв руку, я поймал падающую нить золотого ихора рукой, отмеченной клинком Чемпиона. Он собрался в моей сложенной ладони, смешиваясь с моей кровью, и он горел жарче любого пламени, что я когда-либо держал. Я задумчиво оценил его, пока Сол наблюдал за мной с выжидательным любопытством.
Но вместо того, чтобы выпить из неё самому, я предложил мою сложенную ладонь моему брату. Он посмотрел на неё. Потом на меня.
Прометей предупредил нас, что у нас нет и шанса против гнева небес, и подтверждение этого всё ещё бушевало над нашими головами. Мы все были одни, когда бросали вызов Судьбам, и какой человек мог сразиться с этим в одиночку? Это было мрачное обвинение, что каждый культиватор принимал в момент, когда они начинали подъём. Это было просто порядком вещей.
Каждый человек противостоит небесам в одиночку.
Как будто я приму это.
— Никаких псов под небесами, — поклялся я, и последняя преграда пала. Сол поднял руку, которую он порезал о меч Чемпиона, и тоже поймал поток золотого ихора. Он предложил её мне так же, как я предложил ему свою.
— Никаких больше высших сил, — поклялся он в ответ, и мы выпили ихор Титана Пламя из рук друг друга. Он прекрасно горел, мощнее, чем любой кикёин просто мог быть, и я почувствовал, как каждая часть моей трёхсторонней души жадно схватилась за него.
И следующее, что я почувствовал, было вниманием потустороннего хищника.
Освободитель смотрел вниз на нас, склонив голову набок. С любопытством или, возможно, слабым удивлением. Он не заметил нас раньше, или мы просто не стоили его внимания.
До этого момента.
Феникс Кавказа взмахнул крыльями и вырвал свои когти из Титана Пламя, оборачиваясь и пикируя на нас...
И титаническая рука, изуродованная сгоревшими ранами, схватила левую лапу феникса и с размаху впечатала его в лицо скалы.
— ИДИТЕ! — взревел Титан Пламя, и звук его голоса быстро сменился с неистовой ярости на ужасную боль, когда Освободитель снова атаковал его горящими крыльями и острыми когтями. И всё же, Прометей продолжал держать его, даже когда он вырвал его горло. Даже когда он выколол его глаза.
Мы с Солом развернулись и рванули обратно в штормовую корону. Мы помчались вниз по Каукосо Монс испуганные, воодушевлённые и просветлённые.
Это ощущалось, словно мы летим.
—
Ибо сердце Отца сурово, и все новые правители безжалостно жестоки.
—
Обновлено: 13.02.2026