Глава 149 — 1.120

Молодой Грифон Мы вошли в Бурю, Которая Никогда не Прекращается группой из семерых, и за секунды она разделила нас. Вибрирующий облачный покров был таким же гнетущим для моих чувств, как я помнил, рёв грома был таким же оглушающим, а болты молний такими же слепящими. Она абсолютно не изменилась с последнего раза, как я страдал от неё, и она всё равно ошеломила меня, несмотря на это. Рядом со мной Сол опустил подбородок и поднял руку против шторма, продолжая маршировать. Наши Героические спутники ринулись за нами со скоростью, с которой ни я, ни Сол никогда не могли надеяться сравниться, и буря не медлила, чтобы усмирить их. Молнии сверкнули хлещущими плетями, и каждый из Героев сжёг кровь своего сердца, готовясь к карающему удару. Потрескивающие руки моего жестокого намерения вонзили двадцать железных мечей невзгоды в тропу, создавая широкий октагон вокруг нас. Я уже начал вытаскивать их из моей тени, как только мы вошли в этот хаос, ибо в противном случае я бы просто не был достаточно быстрым. Молнии изменили свой курс и вонзились в клинки, просачиваясь в горный камень. Отдалённо сквозь бурю я услышал громовой раскат лающих гончих. Когда я оглянулся на наших спутников, которые были лишь на несколько шагов позади меня и Сола, единственной частью их тел, что можно было видеть через бурю, были огни за их глазами. Мои руки панкратиона вырвали клинки, что я украл из этой бури, из камня и держали их наготове в воздухе. — Со мной! — скомандовал Сол, и побежал к ревущим гончим. Он делал всё, что мог, чтобы держать нас вместе, но Фракия забрала у него возможность использовать свою добродетель. Без неё у него не было средств по-настоящему направлять своих игрушечных солдатиков. Вместо этого он начал петь каденцию. Он вовлёк их в свой ритм и поток своего влияния, тяня их к себе, словно к факелу в буре. Когда собака из яростных молний выпрыгнула из облачного покрова и была перехвачена одним из моих двадцати клинков, эхо от их удара раскидало нас сильнее, чем если бы она вцепилась в свою цель. Раздался звук, похожий на удар по гигантскому гонгу и дерева, раскалывающегося посередине. Каждого из нас отбросило от клинка в разных направлениях. Это ощущалось, словно буря проглотила их всех, я бросил руки моего намерения в их направлении, я тянулся к ним, хватая их за руки... Элисса взмахнула рукой с клинком и пронзила мою молниеносную ладонь. Крокодиловый плащ Кайно ударил хвостом и отбил мою руку прочь. Лефтерис отпрянул, а Джейсон извернулся, чтобы избежать меня, и Анастасия полностью проигнорировала мою конечность, чтобы попытаться самой восстановить равновесие в воздухе. Было ли это из злобы или это была просто инстинктивная реакция Героя? И имела ли разница вообще значение, в конце концов? Теперь, как и раньше, результат был одинаков. Летя через пустую ярость бессмертной штормовой короны, я с таким же успехом мог вернуться обратно на тот бесполезный Алый Стадион. Почему они не взяли мою руку?.. Тяжёлая рука пробилась сквозь бурю и вцепилась в мою, крепко хватая её и опуская меня на землю. Мы вместе ударились о камень и покатились, мои потрескивающие руки панкратиона обхватили нас, останавливая наш импульс и поднимая нас на ноги. Сол отпустил мою руку из плоти и крови и схватил одну из рук моего намерения из воздуха. — Я придержу эту, — заявил он. Почему-то я обнаружил что смеюсь. Мы были в буре лишь несколько мгновений, а она уже разделила нас. Я не мог обнаружить ни единого следа наших спутников, как бы сильно я не напрягал мои чувства. В этом месте не имело значение, были ли они на расстоянии прыжка от нас или на другом конце света. Буря превращала оба этих расстояния в непреодолимую пропасть. Это ощущалось, словно мы с Солом были единственными, кто остался на этой горе. Единственными, кто остался в этом мире. Так почему теперь моё сердце билось легче, чем раньше? Почему мне казалось, что наши шансы стали лучше, когда мы возобновили наш марш в одиночку? Я размышлял об этом, пока мы поднимались. ________________________________________ — Ты никогда так и не вырезал свой блок духовного мрамора. Бессмертная штормовая корона Культа Бушующего Неба была свирепым противником, даже для тех, кто уже встречался с ней однажды. Мы укрывались от бури, когда находили укрытие, в данный момент это было под знакомой каменной статуей. Сол искоса взглянул на меня, сбитый с толку. На его лице была кровь, гончие ещё не смогли дотронуться до него, но они разбивали горный камень каждый раз, когда они атаковали, и некоторые из осколков порезали его. — Мой что? — Блоки мрамора, что я заставлял тебя таскать, — объяснил я. — Во время отборочных испытаний перед обрядами посвящения Розовой Зари. — Он хмыкнул, признавая воспоминание. — Это не было просто для шоу, не полностью. Вырезание их было испытанием мастерства, мерой определения их самосознания и понимания их зарождающегося мифа. — И? — понимающе спросил Сол. Его глаза осматривали бурю впереди нас. Нам ещё предстояло воссоединиться с любым из Героев, с которыми мы вошли в бурю, или найти того, кто убежал сюда первым. Мы могли быть близко к ним, но здесь не было способа узнать. — И, — продолжил я, взмахнув руками панкратиона и указывая двадцатью украденными клинками на статую Сизифа, под которой мы сидели. — Результат этого был по-своему наградой. Статуя, вырезанная твоей собственной пневмой из блока духовного мрамора, была связана с тобой и твоим совершенствованием. Она растёт вместе с тобой, и изменяется, чтобы отражать твои собственные изменения. В Розовой Заре были целые храмы, посвящённые хранению таких статуй. Будучи ребёнком, я часто ходил по этим тёмным залам и восхищался духовными статуями тех, кто был до меня. Увековеченные в свои последние мгновения, они стояли сильно, высоко и гордо. — Они служат как памятники наших путешествий, куда бы нас ни занесли ветра. Часть, что можно оставить позади. — Я многозначительно посмотрел вверх. — Часть нас, что сохранится. Дважды-Убитый Тиран был таким же, каким я оставил его, напряжённый под тяжестью своего валуна и сгорбившийся под бурей. Съёжившиеся от гнева Бушующего Неба. — Какой позор, Сизиф, — сетовал я. — Из всех твоих триумфов и наглых прегрешений, осталось только это. Ты ждал до самого последнего момента, чтобы дрогнуть. Гончая молний завыла вдалеке. Сол поднялся на ноги, сжимая ту же потрескивающую руку моего намерения, словно связывающую нас верёвку. — Пора идти. — Если бы ты вырезал себе статую здесь и сейчас, какую позу она бы приняла? — с любопытством спросил я его, тоже поднимаясь. — Какое выражение ты обнаружил бы на своём лице? — То же, что и всегда, — сухо ответил Римлянин, и эта буря сверкнула в его глазах, зеркальное отражение нашего окружения. Почему-то я сомневался в этом. Одна из моих рук панкратиона крутанула своей клинок невзгоды и вогнала его обратно в спину Дважды-Убитого Тирана, возвращая его на место. Я бросил на Сизифа один последний взгляд, прежде чем присоединиться к Солу на пути к вершине. ________________________________________ Скифас командовал бризом, что переносил каждое сказанное слово в Культе Бушующего Неба, но эта уникальная способность заканчивалась там, где начиналась штормовая корона. Не важно сколько раз я или Сол звали его по имени, мы никогда не получали ответа. И хотя мы не нашли ничего из того, что мы искали, нас находили довольно часто. Стоя спиной к спине в узкой клетке из украденных железных мечей, мы с Солом пытались отдышаться, пока очередное проявление молнии невзгоды завизжало и было разорвано на части – рассеянно между клинками. Вернулось в землю. Это была не первая собака, что нашла нас, и я знал, что это не будет последняя. Чем больше времени мы проводили в этой истории, тем меньше наши шансы сбежать из неё. Между тяжёлыми вдохами я стукнул своим затылком о затылок Сола. — У меня есть идея, раб. Сол фыркнул: «Я не твой раб». — Ты был моим рабом, — заметил я. — И я чувствую себя ностальгически. Подыграй мне. — Нет. — Спасибо. Моя идея такова: мы исправим прегрешения, что причинила тебе Розовая Заря, и дадим тебе надлежащий знак твоего совершенствования. Мы вырежем его здесь и сейчас. Что-то, что останется после тебя, куда бы тебя ни завело твоё путешествие – статуя, которой стоит восхищаться, даже если она изображает Римлянина. Он вздохнул: «Снова это». У Римлянина было его бронзовое копьё в руке, то самое, что он взял из храма Отца. Когда очередная точка света появилась между штормовых облаков, статическое рычание выдало её истинную природу, он не ждал, чтобы снова испытать пределы моей клетки из мечей. Он отвёл руку назад и бросил своё копьё через щель между двумя мечами и поразил гончую между глаз, когда она прыгнула к нам. Гончая невзгоды взорвалась, словно в неё врезался болт баллисты, а не брошенный смертным снаряд. Рука моего намерения вылетела из клетки и поймала копьё, прежде чем оно смогло улететь слишком далеко и быть навсегда потерянным, возвращая его Солу. Он потерял невидимое прикосновение своей добродетели за наше время во Фракии, но взамен он получит нечто другое. Он двигался с весом, выходящим далеко за пределы своего размера. — У нас нет времени, — сказал он, принимая своё копьё, когда я предложил его обратно, и выходя их безопасности клетки. Мы продолжали идти, повторяя шаги, что я сделал несколько месяцев назад. — Мы – культиваторы, у нас нет ничего, кроме времени. — Я не хочу, — исправил себя Сол. — Я присоединюсь к тебе, — предложил я. Сквозь мерцающий свет и раскаты грома Римлянин оглянулся на меня со смутным отвращением. — Я не хочу, чтобы твои руки вырезали любую часть меня из мрамора. — Никчёмный Римлянин, я вырежу мою собственную статую. Чтобы мы вместе могли выстоять в буре. — Одного бессмертного памятника тщеславия тебе недостаточно? Я слабо улыбнулся, расставляя мои клинки вокруг нас, когда с востока раздался очередной вой. — Я никогда не говорил, что у меня она есть. ________________________________________ — Мне тут пришло в голову, — сказал я несколько минут или, возможно, целую жизнь спустя, — что, возможно, было бы лучше, если бы мы подождали Скифаса снаружи бури. — Вероятно. Мы крались, словно охотничьи кошки, по выступу, с которого открывался вид на стаю бродячих гончих. Их шкуры из молний ярко отсвечивали в буре. Сол сжимал своё бронзовое копьё в одной руке и один из моих украденных мечей невзгоды в другой. Не имея третей руки, чтобы держать руку панкратиона, связывающую нас, он вместо этого держал мою молниеносную конечность в зубах. Это придавало ему вид постоянного рычания. Помимо того, что это освободило его вторую руку, это также дало ему повод говорить со мной только односложными фразами – если он вообще решит говорить со мной. Между этими двумя факторами я подозревал, какой был для него более заманчивым. — Ещё не поздно развернуться, — сказал я. Дорога будет опасной, куда бы мы ни пошли, но мы можем вернуться. Искать что-то внутри штормовой короны, было почти полностью напрасными усилиями, но это не означало, что в ней было невозможно ориентироваться. Как бы сильно Буря, Которая Никогда не Прекращается не пыталась спутать твои чувства, она не могла изменить оси мира. Корона на горе оставалась лишь этим – короной. Она не могла изменить сути горы. Какой бы путь мы не выбрали, до тех пор, пока мы спускаемся с горы, мы рано или поздно вернёмся в Культ Бушующего Неба. Скифас знал это так же хорошо, как и мы. Сол покачал головой и продолжил. Я усмехнулся и поднял руки в знак согласия. Разумеется, противоположное тоже было верно. Неважно сколько это займёт или по насколько коварным тропам нам придётся идти, наша цель оставалась одинаково гарантированной. — Это всё, что я хотел знать, — сказал я. Мы, наконец-то, было одного мнения. До тех пор, пока мы продолжаем подниматься, мы обязательно достигнем вершины. ________________________________________ Мы сражали за каждый шаг, и штормовая корона давила на нас тем сильнее, чем выше мы заходили. К тому времени, как мы достигли точки, где я вынужден был повернуть в прошлый раз, мы оба представляли собой мешанину из крови и ожогов от молний. Прошла небольшая вечность с последнего раза, как мы видели статую невзгоды, неисчислимое количество времени с тех пор, как у нас было мгновение отдыха. — Скажи мне кое-что, раб, — сказал я, и лишь едва смог увернуться от удара моего собственного клинка. Сол не сказал ни слова, лишь сильнее прикусил молниеносную конечность в своих зубах, и боль, которую я почувствовал, ясно выразила его мнение. Я злобно ухмыльнулся ему в ответ, и задал другой вопрос. — Почему бы нам не убить высшие силы? Молния с криком упала с небес и ударила мои поднятые клинки. Сол поднял на меня бровь, я воспринял это как приглашение продолжить. — До Учёного и до Завоевателя, как мы культивировали добродетель? Как скромные люди улучшали себя до эпох Философов и Тиранов? — Подвиги, — пробормотал Сын Рима с полным ртом молний. — Подвиги, — согласился я. — Путь Чемпиона – это самый старый и наиболее яркий из трёх. Но даже Геракл, в конце концов, был сражён. Гора стала крутой, слишком крутой, чтобы по ней можно было идти, поэтому я взял по мечу в каждую руку и вонзал их в лицо горы, как ледорубы, пока поднимался. Рядом со мной Сол делал то же самое, используя меч и копьё. — Десять подвигов он преодолел, — продолжил я, поднимая себя выше с каждым ударом. — Десять шагов по лестнице в обещанное небо, и каждый шаг он сделал. И что было ниспослано с Небес, когда последний подвиг был завершён? Какой была его награда за десять? Ответ Сола был мрачным. — Одиннадцатый. Чемпион был эталоном, сверкающим знаменем, с которым мечтал однажды встать лицом к лицу каждый ясноглазый ребёнок в любом уголке Свободного Средиземноморья. Во многих отношениях Геракл был воплощением путешествия Героя. Он – это пламя. Он – это слава. Он – это причина, почему в каждом царстве было десять шагов. Потому что он вытерпел десять подвигов, десять шагов на пути в небеса, и каждый из них он освоил. — Одиннадцатый, — согласился я, и воткнул свой клинок по самую рукоять в отвесное лицо Каукосо Монс. — Культиватор улучшает себя десять раз, и вместо благодати он получает одиннадцатый шаг, который ему нужно сделать. Это был одиннадцатый шаг, что убил его. Это была не часть договора Чемпиона, что осталась невыполненной, это не был недостаток добродетели в его сердце, что был виновен в этом. Десять подвигов. Десять шагов к вершине. Такова была их сделка, договор, заключённый с Небесами. — Наградой за десять подвигов является одиннадцатый, — выдавил я. — Наградой за побег из первого царства является бремя второго. Сол остановил свой подъём и повис на одном копье, чтобы он мог вытащить мою руку из своего рта и заговорить. — К чему ты ведёшь? — Долголетие – это проклятие для младшего поколения. В эту потускневшую эпоху, как и в Золотой Век Героев, Геракл трудился под ярмом Матери и наши Герои страдают под пальцем Тиранов. И всё ради чего? Ничего не изменилось. Наши предки воздвигли монументы разуму и жадности, построили новые лабиринты для своих детей, когда они должны были плести нити, чтобы направить их вместо этого, и всё ещё мы не стали ни на шаг ближе к небесам! Я ударил коленом по лицу Каукосо Монс и сосредоточился на ярком ощущении боли над кратером в камне. — Сын не обязан своему отцу просто за то, что был рождён, — яростно сказал я, бросая ему вызов не согласиться со мной. — Мы не должны вставать на колени и упираться лицом в грязь, чтобы наши отцы могли гордо встать на наши спины! Как подняться по лестнице в небо, которая может пропустить только одного человека за раз? Я однажды задал этот вопрос мальчишкам Лефтериса, на лестнице в Бушующее Небо, и маленький король выразил моё заявление словами. — Ты поднимаешься на вершину, по плечам тех, кто пришёл до тебя. Эти слова всё ещё звучали правдой в моём сердце. И в праведном мире, они были бы правдой. Но это не было праведным миром. Я продолжил подниматься, оставляя Сола позади, и мой голос бросал вызов ревущему грому штормовой короны. — Провиденция не является последствиями возраста. Корона достойна только того, чего достоин человек, что носит её, и эти короли и королевы, эти высшие силы – они не достойны! Мы можем лишить их помазания. Мы можем забрать их короны. Мой импровизированный ледоруб ударил пустой воздух, и я поднял себя на край выступа руками моего намерения. Две гончие из гневных молний оскалили на меня свои зубы, они были достаточно близко, чтобы я мог пересчитать их клыки. Гончая слева рявкнула, хлопок грома, что едва не сбросил меня обратно через край утёса, по которому я только что поднялся. Я усмехнулся. Мне уже недоели лающие собаки. Когда Сол, наконец, догнал меня, переваливая свой нелепый вес через край утёса, я сидел в кратере с полусжатыми руками. Мои мускулы напрягались против моей воли, мои пальцы сгибались и разгибались, пока молния пыталась преодолеть волю моего тела. Хватать молнию руками было безумной идеей каждый раз, когда я это делал, и я чётко чувствовал плоды этого безумия. Но гончие были мертвы, а я нет. — Почему мы должны взывать к высшим силам за помощью, когда это высшие силы виноваты в наших проблемах? — откровенно спросил я Римлянина. — Наши спутники избиты и подавлены, потому что Тираны этого мира скорее похоронят своих детей, чем отдадут свои короны. Они заслуживают худшего, чем всё, что они причинили, большего, чем простую молнию, что падает на их головы. Они заслуживают настоящую справедливость. Они заслуживают невзгоду. Я с таким же успехом мог говорить с ветром. Сын Рима был предан как собака людям, что так недобросовестно вырастили его, он будет стоять на их стороне даже во вред себе. Он скорее бросит себя в огонь, чем заставит своего отца пройтись по углям. Бесполезный, верный... Сол кивнул один раз и сказал одно слово сквозь зубы, сжатые вокруг молнии. — Согласен. ________________________________________ Что-то изменилось в Римлянине. Я не заметил этого в хаосе, что предшествовал нашему восхождению, но чем больше я смотрел на него, тем яснее я это видел. Он был таким же немногословным, как и всегда. И эта буря в его глазах не изменилась. И всё же. ________________________________________ Обряды посвящения Культа Бушующего Неба были совершенно не похожи на обряды Розовой Зари. И если мне нужно было догадываться, то они не были похожи на обряды любого другого тайного культа на этой земле. Их вообще едва можно было назвать обрядами "посвящения". Они не были созданы, чтобы поприветствовать новых посвящённых в семью. Они существовали только для того, чтобы сломать их. Я пересекал бурю в одиночку в свой первый раз, и я зашёл дальше большинства, прежде чем повернуть обратно, но мы с Солом уже так давно оставили эту точку позади, что моё прошлое выступление теперь казалось не больше чем плохой шуткой. Это ощущалось, будто мы никогда не достигнем вершины. И хотя эта мысль посещала меня уже сотни раз, почему-то она никогда не ослабляла мой дух. Несмотря на подавляющую усталость и вес всех наших ран, мои шаги никогда не становились тяжелее. На самом деле, чем выше мы поднимались, тем легче мне становилось идти. Мы могли идти годами, но казалось, что не прошло и нескольких минут. Когда Сол бросил свой меч и копьё и упал на колени, я на мгновение подумал, что я просто представил это чувство, что усталость упадёт на меня и поставит меня на колени в следующее мгновение. Но это было не изнеможение, что заставило Римлянина упасть. Я сел рядом с ним и присоединился к нему в разглядывании тонкой струйки жидкого свинца, что текла вниз по горе. — Первоматерия, — назвал её Сол, вынимая молниеносную конечность изо рта. — Первый материал, — размышлял я, окуная в него кончики пальцев и поднимая их. Его неестественный запах, резкий и острый, резал моё горло, вызывая воспоминания, которые не были моими. Дракайна, с которой сражался мой отец и мои дяди как капитаны Софического Царства, чудовищные змеиные женщины, проклятые вечно ходить по земле, истекали субстанцией, похожей на эту. Аристотель назвал её ихором. — Каждый год, что Бакхус проводил обряды, он предлагал чашу нектара любому, кто сможет достичь вершины горы и принести доказательства своего успеха, — тихо объяснил Сол, его глаза скользнули в сторону. Там, ещё одна тонкая струйка свинца, на краю нашего зрения. — Когда посвящённые терпели неудачу, он предлагал Старейшинам ту же возможность. Они отказывались, всегда. Вот что он приносил вместо них. Чашу жидкого свинца. Это доказательство. Он нахмурил брови. Я проследил за следом жидкости до тех пор, пока не мог больше видеть его из того места, где мы сидели. Я нахмурился. — Мы можем наполнить наши чаши здесь, — сказал я. — Это не будет доказательством чего-либо. Мы ещё не на вершине. — Он солгал, — с отвращением сказал Сол. — Бакхус или старик? — Один из них. Оба из них. — Сол сплюнул и поднялся. — Какой бы не была правда, она находится здесь. Я встал и вытянул руки высоко над головой. Лжецы и Тираны и отравленное вино. Я наклонил голову, чтобы взглянуть на Римлянина, по-мальчишески ухмыляясь. — Наперегонки. Я рванул вверх по горе, шлёпая ногами по густеющим следам жидкого свинца. Камень начал дрожать под моими ногами, когда Сол побежал за мной. Этот мир был потускневшим железом, меньше, чем он должен быть. Это приводило меня в ярость в городе Олимпии, сводило меня с ума в Орфическом Доме, но чем более недовольным я становился, тем сильнее я хотел узнать. Я провёл всю жизни без капли воды на языке, и первая чаша, которую мне вручили после побега из владений моего отца, была до краёв заполнена морской водой. Чем больше я пил из этого мира, тем меньше я насыщался. В моём существовании была пустота, нехватка, которую моя душа не могла терпеть вечно. Которую моё добродетельное сердце не потерпит. Путешествие в Олимпию только сделало этот пустой голод более очевидным. Так почему же здесь и сейчас я совсем не чувствовал этот грызущий недостаток? В этой яростной буре бессмертной невзгоды, где самые яркие души Бушующего Неба ломались и выбрасывались каждый год. Куда Тираны боялись даже смотреть, не говоря уже о том, чтобы ступать. Почему я чувствовал себя спокойно, маршируя через худшее Бушующего Неба до тех пор, пока Сол был рядом? Надо мной, словно разделение морей, я увидел, как облака начали редеть. Я понял что смеюсь. Сол появился рядом со мной, и мы прыгнули через тонкую вуаль вместе, из хаоса и в глаз бури. Вершины Каукосо Монс. Я посмотрел вверх и увидел... ________________________________________ С тобой, искусный и коварный, озлобленный сверх всяких мер, богов предатель, а людей, чей век как день, ты благодетель, с тобой, огнекрад, я говорю. [ ] Безликий бродяга серебряных Небес. [ ] Предатель сыновей своих и братьев. [ ] Титан отлитой глины. [ ] Услышь суть дела всего в одном коротком слове – каждое искусство, коим владеет человек, исходит от... ________________________________________ — Прометей, — выдохнул я, резко останавливаясь. Сол, пошатываясь, сделал ещё один шаг и воткнул своё копьё в камень, чтобы остановить себя. — Здесь? — Сол уставился в потрясённом неверии. — Он не должен быть здесь. — У него так же не должно быть имени, — тихо сказал я. Или лица. Прикованный к вершине Каукосо Монс цепями из качающегося адаманта, безвольно висел Прометей Пламя. Словно человек, написанный больше любого короля или бога. Словно живое созвездие. Миф, ставший явью. Как я мог забыть его имя? Титан открыл глаза, и каждое из них было горящим солнцем.