Глава 150 — 1.121

Молодой Грифон Титан был для Олимпийца тем же, кем Олимпиец был для Человека. Титан Прометей был больше всего, что я когда-либо видел моими глазами. Он был настолько большим, что казалось, будто я могу протянуть руку и коснуться его, несмотря на ошеломляющее расстояние, что всё ещё отделяло нас с Солом от вершины Каукосо Монс. Больше, чем любой Тиран когда-либо мог надеяться стать, сто ладоней в высоту в сравнении с двадцатью пятью ладонями Героя Орфея. Он мог бы схватить чудовищных драконов из эпоса Братьев Этосов с такой же лёгкостью, с какой я заборол крокодилового питомца Героического Охотника, а затем выжать их, словно кровавые тряпки. Он выглядел, как человек, нарисованный слишком большим, но в его пропорциях была сверхъестественная красота, которую я понял лишь с опозданием. Его телосложение, его черты, они все были идеальными. Потому что хотя Титан безвольно висел на вершине Каукосо Монс, его левая рука и обе ноги были прикованы к камню цепями из жестокого адаманта, он не выглядел слабым. Хотя его волосы были спутанными и липкими от пота, словно вьющиеся кольца дыма на его лбу, он не выглядел неухоженным. Напряжение мускулов вокруг его глаз и его сжатая челюсть, его бессильная боль, всё это не делало его жалким. Как будто в каждый момент его высекала из камня любящая рука скульптора – идеализированное изображение страдающего человека, нежели живая реальность. "Больше чем жизнь" не было значимым описанием. Смертный разум был не способен построить рамки, которые могли вместить в себя Титана Пламя. Он отвергал описание. Он существовал вопреки всему здравому смыслу. Он смотрел на нас. Прометей открыл рот, чтобы заговорить, и сам мир задержал дыхание, чтобы услышать его. Его зубы и язык были окрашены сверкающим жидким золотом. — Капитан соли и пепла, — заговорил Вор Пламени с тёмным и усталым юмором. Его голос потряс кровь в моих венах и заставил каждый мускул в моём теле напрячься. Он заставил мигающие огни штормовой короны каким-то образом стать ярче вокруг нас. — Куда твои легионы делись на этот раз? Ты всегда был жалким зрелищем без них. Сол уставился на Титана, потрясённый до глубины души. Прометей слабо усмехнулся, и камень горы задрожал под нашими ногами. — Какое неприятное выражение. Неужели я действительно так ужасно выгляжу? Нет, не отвечай на это – моё горе и так слишком невыносимо. Эти горящие глаза двинулись ко мне, и полный вес внимания Титана ударил меня, словно комета. Здесь не было никакой пневмы, никакого влияния или мерцания сердца, что мои улучшенные чувства могли уловить. Прометей просто посмотрел на меня, и это ощущалось, словно я шагнул в солнце. — И ты, должно быть... Удивление мелькнуло в свете двойных звёзд. — Молодая кровь? ________________________________________ — Благородный сын и наглый вор огня – вопреки воле и твоей и моей собственной цепями адаманта, что никто не сможет снять, тебя я должен приковать к скале. ________________________________________ Скифас, Герой Косящего Шквала Скифас бежал без всякой надежды на настоящее спасение. Алхимическая печь была ошеломляющим весом в его руках, её содержимое было гораздо тяжелее из-за его значимости, нежели сама каменная печь. Он был вынужден бежать словно пьяница через Бурю, Которая Никогда не Прекращается, шатаясь и спотыкаясь без грации, пока молнии преследовали его. Если бы он двигался привычным ему образом, то он точно пролил бы нектар. Возьми её. Он умрёт, прежде чем он позволит пролиться и капле. Пока секунды проходили и оставляли шрамы на его сердце, огонь за его глазами горел всё ярче и ярче. Скифас знал, что смерть была не сильно позади него. Обряды посвящения Культа Бушующего Неба не были похожи ни на один другой обряд в Свободном Средиземноморье. Они были опасны для любого культиватора, что принимал в них участие. Положение не имело значения. Семейные узы, политическая сила, совершенствование души – в любом другом тайном культе, все эти вещи имели значение. В любом месте, за пределами Олимпии, возвышенное положение само по себе было гарантом успеха. Штормовой короне было плевать. Когда подающие надежды посвящённые Культа Бушующего Неба вступают в бурю, от них требовалось сделать только один шаг в сторону от своих сверстников. Один шаг, одно неповиновение против небес, было всем нужным доказательством согласно кириосу. Каждый год к ним присоединялись их потенциальные старшие, продвинутые Философы и Героические души, что сжигают кровь своих сердец в поисках славы. Намерение заключалось в том, что эти старшие пронзят штормовую корону впереди и очистят дорогу, по которой смогут пройти их младшие. Не для того, чтобы сделать обряд простым, но чтобы, по крайней мере, сделать его возможным. И всё же, каждый год эти старшие Софисты и Герои были первыми, кто сбегал с горы. С дикими глазами и сердцами, бьющимися в их горле. Бессмысленно напуганные, каждый из них. Скифас знал это, потому что он был первым из Героев, кто убежал, когда пришло его время. Он сделал один шаг в штормовую корону и ни одного более. Он сделал этот первый шаг, понял, что он больше не может слышать шёпот ветра, и развернулся в чистом ужасе. Джейсон вылетел за ним долей секунды спустя. Позже их сверстники назвали их за это трусами, обвиняя их в том, что они оставили своих младших, и Скифас не мог опровергнуть это. Но хотя они не были неправы, они так же не были сильно лучше. Каждый из их Героических сверстников сбежал из штормовой короны до того, как её покинул последний из посвящённых, когда они должны были быть пастырями от начала и до самого конца. Они все провалились в своих обязанностях. Скифас просто провалился первым и самым явным образом. — Жалкий, — заклеймил его Ураганный Иерофант, разочарованный сильнее, чем Скифас когда-либо видел его раньше. Дочь Тирана смотрела на него со слезами в глазах, так разочарована она была в своём будущем муже. — Жалкий, — согласился кириос в следующий раз, когда они заговорили. — Хотя у короля вряд ли есть право говорить. Один шаг в одиночку – это больше, чем он когда-либо осмеливался сделать. Учёные Культа Бушующего Неба делали всё возможное, чтобы отличиться, дабы они могли получить место подальше от бури. Героические души, что надеялись однажды бросить вызов самим Судьбам, могли измерять своё время внутри штормовой короны только в секундах, прежде чем каждый из них со стыдом разворачивался. Тиранические Старейшины Олимпии не смели даже смотреть на бурю. Причина такого поведения для всех троих была одинакова. Хлопок грома и вой волков сбил Скифаса с ног. Спотыкаясь, он отчаянно схватил каменную печь и поднял её вверх. Он изворачивался, позволяя своему телу принимать удары, пока он ловил вылетевшую из печи красную жидкость и возвращал её обратно. Он неистово свистел, сжигая кровь своего сердца, и режущие потоки ветра вырвались из него во всех направлениях. Гончая из бурлящих молний поймала один из серпов ветра своими зубами и укусила его. Прядь света невзгоды пронеслась через воздух между ними, отслеживая пневму Скифаса обратно к нему, и ударила его прямо в сердце. Его спина изогнулась в бессильной агонии. Урания! позвал он, но его мольба осталась без ответа. Штормовой короне было плевать, где ты стоишь. Она хотела только сломать тебя. Она стремилась только уничтожить тебя, И она не остановится, пока её работа не будет сделана. Засовывая печь себе подмышку, Скифас вытащил свой меч другой рукой и вонзил его в череп гончей, когда она прыгнула на него. Собака не умерла, но получившийся взрыв отбросил её достаточно далеко. Хотя самому Скифасу было не лучше, он отпустил свой клинок, улетевший в штормовые облака от взрыва, и обхватил печь своими онемевшими руками, обвивая своё тело вокруг неё и насвистывая молитву ветру. Чем дальше он выпускал свою пневму, тем больше глаз он привлекал к себе. Даже простое насвистывание было искушением Судьб, но он дал обещание себе и Солусу. Он пойдёт на риск. Ветер поймал каждую каплю нектара, которую взрыв бросил в воздух, и вернул их обратно в печь. Буря вырвала ветер из его контроля мгновением спустя. Скифас врезался в вертикальную каменную колонну и наполовину прокусил свой язык. Он рухнул, истекая кровью изо рта и видя только половину мира через свои стеклянные глаза. Он тратил драгоценные мгновения, борясь за контроль над своими чувствами, пока буря пыталась закончить то, что начал Овод. Когда знакомое женское лицо появилось в его размытом зрении, Скифас был уверен, что у него начались галлюцинации. Однако по мере того, как его зрение медленно прояснялось, она становилась только более отчётливой, а не менее. Не мимолётная обманка из света бури или почти прозрачное созвездие, каким он знал её с момента своего вознесения. Женщина, что склонилась над ним, выглядывая из клетки, сделанной из страдающих мужчин и женщин, была полностью вырезана из камня. — Я с тобой, герой, — заверила его статуя Урании, каменные губы невозможным образом изогнулись в нежной улыбке, пока она смотрела на него. — Сейчас, как и всегда. Здесь и до конца. ________________________________________ — Что вдалеке от смертных всех, где ты никогда не услышишь голос человеческий и не увидишь лик людской. ________________________________________ Молодой Грифон Мертвец смотрел на меня лукавыми глазами, смотря на меня сверху вниз со своего балкона, его возвышенного места внутри Орфического Дома. — Скажи мне... — Молодая кровь, — снова сказал Титан Прометей, тихий шёпот, что угрожал оглушить меня. Он поднял правую руку, чтобы закрыть своё лицо, внезапно сбитый с толку. — Нет, это не может... Я отследил болтающуюся цепь, что свисала с кандалов вокруг его правого запястья. Кандалы были сделаны из того же материала, что и цепи, ослепительное сочетание рубина, сапфира и аметиста. Несокрушимый адамант. — Смотри, — прошипел я. Молниеносная конечность, что взял Сол, поднялась и схватила его затылок, заставляя его посмотреть вниз. То, что Титан вообще мог двигать правой рукой, должно было быть невозможно. Цепь, что должна была приковывать его правую руку к лицу скалы, вместо этого висела свободно, покачиваясь вместе с движениями его руки и оканчиваясь одним сломанным звеном. Кто мог сделать это? Никто. Это был невозможный вопрос, потому что у него не было ответа – адамант был незыблем, как только его выковали. Невозможный ответ стоял около ноги Прометея, увековеченный в камне невзгоды. За исключением Гиганта Порфириона это была самая высокая статуя на горе. Это был человек, если в такое можно было поверить, широкоплечий и невероятно мускулистый даже для его размера. Одежда, вырезанная для него из камня, была скромной в сравнении с украшенными нарядами Тиранов, что томились в буре. Небесная рука вырезала для него только тунику из простой ткани и шкуру чудовищного льва. Статуя была вырезана в изображении одного момента. Его волосы длиной до плеч дико развивались за ним, его голова была откинута назад, дикая усмешка украшала его губы, два камня из огранённого и отполированного аметиста мерцали вместо его глаз, суженных в решительном неповиновении. Статуя Чемпиона держала другой конец сломанной цепи Прометея в своей правой руке, а левой рукой он держал золотой меч, направленный на небеса. Из всех опозоренных, страдающих душ, что я нашёл внутри бури, бессмертная память о Геракле одна стояла непокорно. — Это слоновая кость или это рог? — прошептал Прометей, и мы не могли не услышать его. — Как давно это было? Ощущается, словно я только что закрыл глаза и всё же... — И всё же? — сказал я, когда Титан затих, и оторвал мой взгляд от статуи Чемпиона. Моё сердце замерло у меня в груди, и лёд пробежал по моим венам, когда я увидел, что Прометей развёл пальцы и смотрит на нас через щели. — И всё же вы уже здесь. — Ты знаешь нас? — из всех бесчисленных невозможностей эта должна была шокировать меня меньше всего. Титан явно узнал Сола, или, по крайней мере, он думал, что узнал его, прежде чем взглянуть на меня. Он видел моего брата и ожидал, что я буду кем-то другим. — Конечно, я знаю. Я должен. Это была моя рука, что вылепила вас из глины, моя рука, что украла для вас искру. — Титан пытался больше убедить себя, чем нас. Он звучал озадаченным и уставшим. Он провёл свободной рукой по своему лицу, гладкие ногти впивались в безупречную кожу. — Я, может быть, и не ваш Отец, но вы всё равно мои дети. Я знаю вас всех. Я несу вас всех с собой, здесь. — Он положил руку поверх своего сердца, и моё собственное забилось в моей груди, словно удар по гонгу. Сол схватил меня за плечо, и только тогда я понял, что я упал. Я вздрогнул, тонкие волоски на коже встали дыбом, и холодный пот обливал меня, словно шёл дождь. Я проклял мою внезапную слабость и заставил пневму укрепить мои ноги. Жизненная сила наполнила мои конечности, и я едва не врезался в подбородок Сола, когда рывком поднялся на ноги. Искры танцевали на краях моего зрения, когда я был практически переполнен внезапным притоком жизненной силы. Мои лёгкие были переполнены – нет, не переполнены. "Переполненность" подразумевает боль, недостаток места, чтобы хранить воздух. Это было другое чувство. Это было чем-то чистым. Это ощущалось, словно моё тело не было моим собственным, и всё же больше моим, чем когда-либо раньше. Моё дыхание текло свободно, совершенно беспрепятственно. Словно я родился вновь. — Что это такое? — Сол, наконец, нашёл свой голос и использовал его, чтобы требовать ответы от Пламени. — Что ты сделал с нами? — нами? Я сморщил нос и посмотрел на себя с отвратительным пониманием. Это был не пот, что прилипал к моей коже, но нечто гораздо омерзительней. Тёмная, мерзкая субстанция, что пахла сотней мерзких способов и отказывалась отлипать от моей кожи. Я увидел, как та же ядовитая жидкость прилипала к открытой коже Сола и просачивалась через его тунику, цепляясь за его лицо и шею, словно грязь. Алое пламя вышло из моей души и сожгло порчу на нашей коже. Сол напрягся, но позволил огню пройти по нему, морщась на пары, что поднялись вокруг нас, пока они горели. — Нечистоты, — резко сказал я. Отслеживая мою пневму, пока она текла через моё тело, я понял, что это ещё не всё. — Наши гуморы – он отбалансировал нас. Моё тело ощущалось больше моим, чем когда-либо раньше, и это было так, потому что внешняя сила изменила его. — Почему? — спросил я. Прометей закрыл глаза, закрывая свет солнц, и когда он заговорил, его голос был отдалённым. Как если бы его разум был где-то ещё, скованный так же, как его тело было скованно здесь. Он покачал головой. — Зачем мне когда-либо нужна была причина? Некоторым вещам просто не нужны объяснения. Некоторые правды просто известны. Молния сверкнула над нами, и Титан Пламя стиснул свои запачканные золотом зубы в болезненном раздражении. — Мои дети замерзают. Мои дети слепы. Что ещё мне остаётся делать? ________________________________________ — Горячие лучи солнца опалят и состарят твою молодую плоть. ________________________________________ Герой Косящего Шквала, Скифас — Давай за мной, быстрее, — поторопила его Муза, возвращаясь обратно в свою клетку из каменных страдальцев. Скифас неуклюже пополз за ней на четвереньках в клетку. Мгновениями спустя он услышал треск и почувствовал жар от удара молнии за собой. Он развернулся и упал на спину, прижимая алхимическую печь к груди, и смотрел с широко раскрытыми глазами, как гончая, полностью сделанная из молний, ударила каменную клетку и была разорвана на куски. Пронзительный визг был последним звуком, что она издала, прежде чем рассеяться. — Ты... — Скифас поперхнулся и повернул голову, яростно кашляя. Он вдохнул струйку крови из своего повреждённого языка. Прочистив горло, он посмотрел испускающими пар глазами на статую Музы. — Ты спасла меня, — прохрипел он. — Спасибо. Статуя Музы постучала кончиком пальца по макушке его головы. — Я ещё не спасла тебя, — исправила его Урания. — Что привело тебя в это место? Скифас нахмурился. Ни разу с тех пор, как он вознёсся в Героическое Царство, Урания не задавала ему такого вопроса. Она всегда знала, почему он находился там, где находился, когда он звал её. Она всегда точно знала, что ему от неё нужно. — Ты не знаешь? — Урания, что существует внутри тебя, – это Урания за пределами моего времени, — проинформировала его статуя Музы, опуская свою руку с его макушки и нежно обхватывая его подбородок. — Я могу видеть её метку на твоём сердце, и она говорит мне, что ты мой. Но я могу только догадываться, почему она выбрала тебя. И я могу помочь тебе, только если ты скажешь мне, почему ты здесь – и что тебе нужно. Он не получил ответ в первый раз, когда он воззвал к Небесной Музе, и Скифас понял, что это, должно быть, причиной. Он думал, что приземление у ног статуи было её способом ответить, и, возможно, это действительно им было – но это не была его Муза, что ответила ему. Не совсем. — Где моя Урания? — спросил он. Она пожала плечами. Жутковатое движение камня, что было сделано, было ещё более неестественным из-за того, что её резные шелка не были шелками, они не двигались так, как должны были. — Вместе с другими её сёстрами, я полагаю, — ответила Урания. Она неопределённо помахала рукой на мир за пределами клетки. — Где угодно, лишь бы не здесь. Скифас остановил себя, прежде чем он мог продолжить расспросы, проклиная свой блуждающий разум. У него не было времени на вопросы. Солус доверил ему нечто гораздо более ценное, чем любые ответы, что Музы могли дать ему. Каждое мгновение, что Скифас проводил здесь, было мгновением, что Овод мог использовать, чтобы найти его. Последовал ли он вообще за Скифасом в бурю? Последовал ли за ним Солус? Скифас не знал этого, и это было непозволительным упущением. Он настолько привык, что ветер всегда был с ним, что находясь здесь, будучи отрезанным от шёпота бриза, он ощущал себя хуже, чем слепым. — Можешь ли провести меня через бурю? — спросил он Небесную Музу, и была ли она его Уранией или какой-то другой Уранией из далёкого прошлого, она улыбнулась точно так же. — Какую дорогу ты ищешь, молодой герой? — Сократ, — сразу сказа он. — Покажи мне дорогу к Сократу. — Если он знал, где находится Овод, то он мог пойти в любое место, где его не было. Единственное, что держало Скифаса внутри штормовой короны, было угрозой, что Учёный ждёт его прямо за её пределами. Статуя замерла, а затем покачала головой. — Я не знаю никого с таким именем, — виновато сказала она. — Никого, кто существует внутри бури, по крайней мере. Я могу направить тебя только внутри её пределов. Скифас вздохнул. Это был не тот ответ, которого он хотел, но это всё равно была информация. Сократ не последовал за ним. — А хочешь узнать, кто здесь есть? — спросила Урания, читая его мысли, как и всегда. Прежде чем Скифас успел каким-либо образом ответить, она вытянула руку и широко раскрыла пальцы. Звёздный свет расцвёл внутри бессмертной штормовой короны. Скифас отследил семь отчётливых линий созвездий, пять из них разветвлялись параллельно или ниже него на горе. И только два пути, что шли напрямую к вершине, так близко друг к другу, что они пересекались в некоторых точках. Его сердце подскочило к горлу. — Кто они? Статуя Музы задумчиво посмотрела на него: «Похоже, что ты уже знаешь». Ему нужно было подтверждение: «Покажи мне Солуса». Каждое созвездие, кроме одного, замерцало и погасло. Единственное, что осталось, было одним из двух, что было над их головами и шло напрямую к вершине. — Мне пора. — Хотя он боялся даже произносить это, воля Легата была ясна. Солус решил, что даже тени под штормовой короной больше не безопасны, и решил искать убежище в единственном месте, куда даже Овод не посмеет пойти. Если он может вытерпеть бурю, учитывая его положение, тогда у Скифаса точно нет никаких оправданий. Он заставил себя подняться на одно колено. — Почему? — спросила его статуя Урании. Ему пришлось напомнить себе, что это не было игривым подначиванием или предложением передумать. Эта версия Музы просто не знала. Он приподнял каменную печь вместо ответа, ища гончих в буре вокруг них. Пока что их не было видно. Он мог только надеяться, что звёзды укажут ему путь в обход них... — Ты собираешься отравить его? — спросила Урания, и Скифас замер. — Что? — Или он собирается отравить кого-то другого? — пробормотала Муза, задумчиво постукивая каменным пальцем по подбородку. — Если напиток предназначается ему, то тебе стоит знать, что это невероятно излишне. Ты потратишь кувалду на мышь. Есть более простые способы... — Нет! — выпалил Скифас. — Нет, я не... это не... — он беспомощно поднял печь. — Это нектар. — Это яд, — просто сказала Муза, и Скифас не смог найти никаких следов озорства или лжи на её каменном лице. Он едва не уронил печь, когда он вытянул её так далеко от своего лица, как мог. Как долго он вдыхал пары? Сколько вреда уже было нанесено? — Но это не... — Скифас зажмурился. Его голова всё ещё раскалывалась, теперь сильнее чем раньше. Ничто не имело смысла. Ничто никогда не имело смысла. — Мы следовали инструкциям Овода до последней буквы. Он сказал, что он знал. Он сказал, что он видел собственными глазами, как это делается, как это было приготовлено собственной рукой кириоса. Он сказал, что это сработает! Что нам теперь делать? Непрошенные и против его воли, образы его брата заплясали за его веками. Что мне теперь делать? Холодные каменные пальцы снова схватили его подбородок и подняли его. Скифас открыл глаза и сквозь затуманенное зрение увидел добрые глаза Урании. — Я никогда не говорила, что он неправильно приготовлен, — нежно сказала она ему. — Я только сказала, что это яд. — Это не то, чем он должен быть! — Ты уверен? Скифас промолчал. — У человека, которого ты зовёшь кириосом, были многие века, чтобы привыкнуть к собственному напитку, — объяснила Урания. И одновременно с этим она потянулась внутрь своих каменных одеяний, раздвигая их, словно настоящий шёлк. — Яд для тебя, не для Него. Ты не сделал ничего неправильного, но тебе не хватает подходящего телосложения. Железный желудок нужен для подобного напитка. Из своих одеяний Урания вытащила чашу с широкими краями, полностью сделанную из полированного олова. Ярко-серебряный скифос, изготовленный так же, как и корона на её голове. — По какой дороге ты ни решил бы пойти, буря сломает тебя. Тебе нужно отдохнуть. Тебе нужно восстановить силы. И до тех пор... — Муза убрала руку от его подбородка и взяла широкую оловянную чашу обеими руками. Она протянула её вперёд и одарила Скифаса прекрасной улыбкой. — Добрый герой моего сердца, не угостишь ли ты меня напитком? Что ещё ему оставалось делать? Скифас наполнил чашу Урании кроваво-красным ядом из печи и наблюдал, как она поднесла её к губам и выпила одним глотком. Он ждал, пока она что-нибудь скажет, сморщит нос от отвращения или издаст звук, выражающий одобрение вкусу. Что угодно. Вместо этого, каменные щёки статуи поочерёдно надувались, пока она перемешивала яд во рту. А затем она подмигнула ему. Урания выплюнула их ядовитый нектар обратно в свою чашу и, каким-то невероятным способом, то, что раньше было цвета пролитой крови, вернулось с цветом жидкого золота. Скифас наблюдал, как сверкающая жидкость наполняет её чашу, полностью потеряв дар речи. Когда Муза предложила свой скифос обратно ему, он мог только смотреть. — Дороги впереди тебя длинны, — заговорила Урания Бури. — Выпей моего напитка, молодой Скифас, и будь силён. — В день, когда я встретил тебя, — наконец сказал Скифас, — ты сказала мне, что ты можешь только помочь мне помочь себе. Можешь показать мне путь, но никогда не помочь мне пройти по нему. — Почему-то, это было первое, что пришло ему на ум. — Значит, я солгала тебе, — с сожалением сказала статуя Музы. Но она не убрала свой предложенный подарок. За пределами их клетки, буря продолжала бушевать. Скифас взял оловянную чашу в руку. ________________________________________ — И сверкающие звёзды на высоком небе скроют эти лучи и предложат тебе немного покоя.