— Во́рон несёт невзгоду в своих когтях. Это всегда было так с тех пор, как последние из ярких птиц принесли солнечному богу вести о неверности его возлюбленной и были опалены его горем.
— Один полуночный посланник – это уже трагедия. Больше этого – это не что иное, как проклятие. После определённого момента куча трагедий становится своей собственной жестокой комедией.
— Собрание во́ронов – это не что иное, как...
Недоброжелательность
Город Олимпия, так же известный для некоторых как "Святилище", а для других как "Полу-Шаг", пробуждался от четырёхлетнего сна. Предварительные этапы сто девяносто девятых Олимпийских Игр начинались.
Наступил последний день, когда претенденты могли заявить о своих правах на соревнование за Олимпийскую славу. Солнце поднялось и, когда оно опустится и наступит ночь, ворота на Олимпийский Стадион закроются. Любому потенциальному чемпиону, что всё ещё будет снаружи к этому моменту, придётся ждать четыре года, чтобы попытаться снова.
Когда наступит эта последняя ночь, Герои сто девяносто девятых Олимпийских Игр проведут следующий месяц в тени Чемпионов, что были до них. Тридцать дней и ночей они проведут в яме, готовя себя любым доступным им способом к предстоящим испытаниям.
Всего было десять состязаний, в каждом из которых была своя серия испытаний и отборочных сеток. Десять состязаний делились на три группы по три состязания и одно состязание, что стояло выше всех остальных.
Марафон, первый и самый любимый вид игр, был путешествием по трассе стадиона, которое может и уже убивала тех, кто пытался покорить его в прошлом. После этого шли бега, где расстояние между победой и поражением иногда измерялось шириной волоса. Гонки на колесницах были последними в этой группе и, возможно, самыми захватывающими из них.
После гонок шли испытания мастерства и точности: метание диска, копья и шара. Расстояние и точность в равной степени определяли победу в любом из этих трёх.
Боевые игры не требовали объяснений: борьба, бокс и сражения на мечах, одно название говорило за себя.
И, разумеется, тот, кто стоял над ними всеми, король ближнего боя: панкратион.
Всего через один месяц имена этой эпохи соберутся в городе Олимпия, чтобы увидеть коронацию новой славы. В течение следующих тридцати дней, граждане города будут упиваться вниманием Свободного Средиземноморья. Аристократы и учёные тайной веры присоединяться к ним в ожиданиях и фестивалях, а сановники из самых далёких уголков мира устроят собственные неофициальные соревнования, чтобы увидеть, какие из их реликвий и экзотических сокровищ будут самыми впечатляющими для сыновей и дочерей Греции.
Начиная с этой ночи, каждый из последующих тридцати дней будет грандиозным праздником.
И в конце месяца ворота стадиона откроются для тех, кто может позволить себе место. Олимпийское Пламя будет зажжено в мраморном сердце Первого Чемпиона, и в его свете лучшие атлеты эпохи будут соревноваться за одну из десяти Олимпийских оливковых корон.
И если, и только если, один из них сможет бросить вызов всем ожиданиям, сможет забрать славу в каждом соревновании себе, то Город Полу-Шага станет свидетелем чему-то большему, чем смертной церемонии награждения.
Если один из многих сможет выполнить работу десяти, то свободный мир будет удостоен рождением нового Чемпиона.
________________________________________
К западу от Олимпии и по ту сторону Ионии, Культ Великих Тайн Розовой Зари оживает совсем другим образом. Вместо возрождения дремлющего пламени, это больше походило на взбалтывание огромного улья пчёл.
Когда Молодая Мисс прибежала по кирпичной дороге, что соединяла Розовую Зарю с Алым Городом в долине, она привлекла к себе немало любопытных глаз. Когда она пронеслась сквозь любого посвящённого, что осмелился встать у неё на пути, это наполнило сердца всех вокруг неё тревогой. Молодая Мисс была печально известна своей холодностью по отношению к менее тактичным мужчинам культа, но даже после безумного побега Молодого Аристократа из города она никогда не была жестокой. То, что она вообще врезалась в них, было признаком необычной легкомысленности. То, что она не помогла им подняться после этого, было совершенно на неё не похоже.
Когда старшая дочь Хризы пробежала через все поместья Розовой Зари и без колебаний спрыгнула с другой стороны восточного горного хребта, у её товарищей-мистиков не осталось другого выбора, кроме как последовать за ней.
Это представление привлекло внимание даже некоторых из Философов культа, учёных, которым были предоставлены выдающиеся позиции в культе, сравнимые с позицией самой Молодой Мисс. Но хотя некоторые из них приказали своим ближайшим младшим отправиться сопроводить Молодую Мисс на пути к тому, к чему бы она не бежала, никто из них не потрудился пойти за ней.
И лишь минутами спустя, они почувствовали укус яростного сожаления, когда быстрейшие из мистиков, что последовали за Лидией Этос, начали карабкаться обратно на гору, крича до хрипоты.
— Молодая Мисс сошла с ума! Лидия Этос отдала себя морю!
Её горе было известно им всем с того момента, как Молодой Аристократ бросил свою семью и оставил её позади. Но горе – это одно. А это? Это нечто совсем другое.
Учёные отбрасывали свои свитки и таблицы, пока воины вкладывали клинки обратно в ножны и выпрыгивали из своих тренировочных кругов. Вскоре вся обширная сеть поместий была в смятении. Рабы, граждане и философы все были пойманы толпой. Большинство побежало на пляжи и прыгнуло в волны, пытаясь найти Молодую Мисс. Другие побежали в город. Некоторые отступили в узкие углы и сбились в кучки в залах, шепчась между собой о том, что было и что будет.
Что станет с Молодой Мисс, и, возможно, что важнее – нет, что без сомнений гораздо важнее, что станет с ними, когда восточный горный хребет снова откроется?
Что они будут делать, когда Фотиос и Хриза Этос выйдут из-за своих закрытых дверей и узнают, что их дочь покончила с собой?
Они получили предзнаменование об этой печальной судьбе, когда брат и сестра Молодой Мисс вышли из своих комнат.
Молодые мужчины и женщины культа, что собрались в доках, те, кто не могли или не хотели нырять в Ионию сами, могли только отвернуться, чтобы скрыть свои беспомощные слёзы, когда молодая Рена Этос упала на колени на краю пляжа и завыла в отчаянии.
Когда капризный средний ребёнок Фотиоса узнал, что произошло, он отправился на поиски в культ. И когда он находит то, что искал, мудреца в царстве философов, он спрашивает его, видел ли он, как его сестра пересекает гору. Его глаза не мокрые от слёз, когда он задаёт вопрос. И он не слаб от горя, как его младшая сестра.
Однако, когда почётный философ признаёт, что он видел, как она проходит, и после дальнейших расспросов признаёт, что он отправил своих студентов за Молодой Мисс, вместо того, чтобы прервать свою работу, чтобы пойти за ней самому, справедливый и непостоянный Кастор вытаскивает свой клинок и пронзает им пишущую руку мудреца. Когда философ закричал и упал со своего сидения, отворачиваясь и убегая от своего младшего, ненадёжный сын Фотиоса перепрыгивает через мраморную скамейку и отправляется за ним в погоню. Всё время выкрикивая ругательства.
Как бы ни старались старейшины пробиться через эти закрытые двери, они не могли пошевелить горный камень или пронзить его своими криками. Столпы семьи Этосов, вместе с их племянником и его гостями, с таким же успехом могли быть в другом мире. Как только они были запечатаны в горе, только кириос мог надеяться достучаться до них. Увы, Дэймон Этос был первым, кто закрыл свои двери.
Хаос распространяется по обе стороны горы, выплёскиваясь на пляжи и поля, и в сам Алый Город. Старшие философы были вынуждены разделять внимание между поисками Молодой Мисс в Ионии и контролированием хаоса на горе. У них едва ли есть время, чтобы уделить внимание людям города. В отсутствие Розовой Зари, Пылающий Закат отправляет своих собственных культиваторов, чтобы успокоить население.
Это почти жестокость, когда сердце горы открывается в центральном павильоне Розовой Зари, и Николас Этос выходит из неё вместе со своими тётями, дядями и Героическими спутниками.
Они могли оставаться там внизу ещё неделями, если не месяцами. Но они появились на пике истерии. Так скоро после инцидента, что Херон Этос всё ещё едва может дышать после своей гонки к пляжам и обратно, когда он быстро объясняет им, что случилось. Так скоро, что Рена Этос всё ещё рыдает свежими слезами, пока её старшие сёстры безуспешно пытаются утешить её. Так скоро, что у Кастора Этоса всё ещё есть воздух в лёгких и жар в сердце, чтобы гнать Софических зрителей по поместьям Розовой Зари, заставляя их тела истекать кровью своим мечом и избивая их эго своими словами.
Столпы вышли раньше, чем любой из них ожидал.
Но всё равно слишком поздно.
Каждая пробуждённая душа на острове почувствовала момент, когда родители Лидия узнали новости. Ощущение было приглушено рукой Тирана, его полное воздействие было ослаблено настолько, что оно только сбило их с ног и на мгновение ослепило их глаза.
Они почувствовали это ещё раз, когда Ставрос и Раиса Этос обнаружили, что их младшего сына нигде нет.
________________________________________
Герой Косящего Шквала был первым, кто ответил на зов.
Посвящённые Культа Воющего Ветра всегда ходили по черте первого и самого твёрдого наказа Отца. Каждый культиватор знал, что небеса были недоступны смертному человеку, в независимости от его преданности. Полёт был промыслом только богов и зверей. Сыны и дочери Ураганных Высот понимали это, и потому они делали всё возможное, чтобы нарушить этот божественный наказ, не привлекая к себе глаз невзгоды.
Величайшие из них были успешны в этом, временно. Герой Косящего Шквала был одним из лучших, но у него не было иллюзий по поводу своей конечной судьбы. Молния обламывала каждое крыло, в конце концов.
Но пока что он парил.
Скифас бежал по домам Города Полу-Шага, словно каждая черепичная крыша была ступенькой, огромное расстояние между ними можно было преодолеть коротким прыжком. Каждый его прыжок в длину длился дольше, чем он должен был, ветра поднимали его выше и держали его в воздухе так долго, как они могли, прежде чем позволить ему снова упасть.
Овод взмыл над городом, словно им выстрелили из катапульты, в тот день, когда он встретил их банду полуночных мародёров, когда они выходили из ванны. То, что Скифас делал сейчас, было столь же непочтительно по отношению к небесному закону. Он скользил по ветрам и таким образом преследовал орла Рима.
Когда он приземлился на двадцать первую ступеньку лестницы в небо, ему пришло в голову, что с того дня, как он отдал себя Солусу, он никогда не появлялся на Каукосо Монс без скрывающей вуали. На долю секунды он подумал об этом, о том, чтобы потратить время, дабы создать эту вуаль и замедлиться настолько, чтобы поддержать её.
Бриз донёс до него звуки борьбы Римлянина, и он взмыл по лестнице и пронёсся мимо пары философов, что охраняли вход в Культ Бушующего Неба.
Он не мог чувствовать давление внимания Тирана так же, как это мог Солус, но он мог видеть реакцию Ураганного Иерофанта на его прибытие в поднятии его знамён, когда он проходил мимо.
Снизу доверху всей части горы, предназначенной для фракции Культа Воющего Ветра, развивались десятки ярко-зелёных знамён. Они были установлены на шесты, они свисали с кисточек огромных ветряных колокольчиков и они гордо стояли на крыше каждого дома в поместье Алеуаса. Когда Скифас пронёсся мимо них, сила, что производила его скорость, угрожала сорвать каждое знамя с его места, пока они яростно развевались.
Когда в следующее мгновение каждое знамя успокоилось и выпрямилось в его направлении, отслеживая его пока он поднимался, Скифас знал, что воля Ураганного Иерофанта направляла их. Когда сам Тиран позвал его по имени, ветра, что донесли звук до его ушей, были неистовыми. Он знал, что он должен остановиться или встретить гнев своего тестя позже.
К тому времени, как его младшие вышли из своих покоев в погоне за ним, он уже был за пределами досягаемости Тирана.
Скифас достигает пещеры под штормовой короной ровно в тот момент, как Сорея ныряет в неё, выставив когти. Он следует за птицей внутрь и у него есть только мгновение, чтобы осмыслить сцену внутри.
Учёный, Сократ Пылающей Эгиды и Разбитого Прилива, шлепком выбивает добродетельного зверя из воздуха и выкидывает орла обратно из пещеры. На его предплечье остались следы крови от когтей орла, но они были не больше, чем мелким раздражением.
Другая рука Овода держала Солуса за шею, каждый палец недвижимыми тисками сжимал горло Римлянина. Мускулы руки, что держала Римлянина, были напряжены до своего предела, вены выступали из свежепересаженной кожи старика, словно они пытались вырваться наружу. Словно Сократ держал вес всего мира одной рукой.
Они оба были избиты и в крови. В это замороженное мгновение, Скифас мог только догадываться, почему эти двое начали сражаться. Он мог только удивляться тому факту, что Солус не разорвал всю гору в своём гневе. Он размышлял в этот момент, почему Легат всё ещё сдерживается даже здесь, в этой пещере под Бурей, Которая Никогда не Прекращается, куда не может проникнуть восприятие ни одного Старейшины.
А затем он видит каменную печь, и он понимает.
Ветер несёт его дальше, в досягаемость человека, которого не смогло убить Побережье. Овод обращает злобный взгляд на Скифаса, полный вес чудовищности его влияния поднимается, словно тысяча кричащих голосов в агоре. Ужас призывает ветер изменить направление – остановить его движение и отбросить его назад, спасти его от верной смерти.
Скифас свистит ноту столь громкую и пронзительную, что она могла бы разбить стекло, и вытаскивает свой меч из ножен в серповидной арке, что проходит через шею Учёного.
Сократ ударил его тысячей невысказанных правд, и глаза Скифаса вспыхнули, когда он сжёг кровь своего сердца, чтобы прорезать их. Его клинок выступал как проводник его трагического вознесения, он прорезал всё, чего касался, словно бесполезную мякину. Как коса...
В последний момент Овод наклонился назад, уворачиваясь от косящего клинка. Прежде чем Скифас смог изменить своё движение, старый мудрец потянулся к нему.
Сол зарычал и упёрся обеими ногами в грудь Овода, отталкиваясь...
Скифас ударился о пол пещеры и отскочил от него один раз, прежде чем врезаться в дальнюю стену. Смутное понимание вернулось к нему вместе со зрением – Сократ прервал свою попытку схватить его, когда Сол воспользовался несбалансированностью его стойки, после того как он увернулся назад. Вместо этого Овод просто впечатал Скифаса в пол пощёчиной, словно непослушного раба.
И хотя его зрение всё ещё было размыто, а оси мира всё вертелись вокруг него, Герой Косящего Шквала заставил себя приподняться на четвереньки, пока Овод втаптывал Легата в камень.
— Терпение! — рычал Овод, оскаливая зубы в ярости. Каждый удар ногой вгонял Солуса всё глубже в камень. — Это всё, что я прошу от тебя, это всё, что я когда-либо просил от тебя, чтобы ты просто был терпелив! Не навсегда. Не даже надолго. Высокомерный ребёнок, мир не закончится, если ты дашь ему время вдохнуть.
И хотя каждый удар грязной, мозолистой ноги старика всё глубже загонял его в каменную могилу, Солус терпел это унижение, не атакуя в ответ. И Скифас прекрасно знал, почему. В этой пещере было что-то, что Римлянин ценил выше своей гордости. Здесь было что-то, что он не мог позволить себе уничтожить в своём гневе.
Печь полная кроваво-красной жидкости, пузырящейся над ровным огнём. Печь, которая теперь была ближе к Скифасу, чем к ним двоим.
Его чувства всё ещё были потрясены ударом, но когда бриз донёс до его уха хриплую команду Легата, Скифас выполнил её без колебаний.
— Возьми её.
Он бросился через пещеру и схватил каменную печь с нектаром. Кончики пальцев Учёного коснулись развивающихся концов его шелков, когда он прошёл мимо них, а затем Скифас снова оказался на открытом воздухе.
— Не смей! — прокричал Сократ.
Скифас бежал, пока мир всё ещё дико вращался вокруг него. К тому времени как он понял, куда он направляется, было уже слишком поздно менять курс. Стена громового звука и молний вернула его в чувства, когда Скифас прыгнул в штормовую корону. У него было мгновение, чтобы поставить ноги на землю и собрать мысли, прежде чем он начал разворачиваться.
А затем рука Овода пробила штормовую стену, пытаясь схватить его, и Скифас сбежал единственным доступным ему путём.
Погружаясь глубже в бурю.
________________________________________
Остальные пять Героев, отмеченных крылом во́рона, преодолели полгорода, прежде чем Скифас исчез из их поля зрения. Без ветра, чтобы направить их, никто из них не знал, где именно находится Солус на Каукосо Монс. Когда они обернулись, чтобы спросить Молодого Грифона, они обнаружили, что его больше нет с ними. Каждый из них резко остановился, оглядываясь в поисках алого сына.
Они уже начали обсуждать, стоит ли им вернуться назад или продолжить путь к горе, когда Грифон пронёсся над их головами, мчась по балконам и натянутым на верёвки баннерам, установленным в честь первого из тридцати предстоящих дней фестиваля. Пять Героических культиваторов обменялись поражёнными взглядами и прыгнули за ним, используя столько из своей пневмы, сколько они могли, не разрушая город вокруг себя.
Они обогнали Молодого Грифона за секунды.
— Чего ты ждёшь?! — прокричал ему Джейсон. — Второго послания написанного его кровью?! Поторопись!
Молодой Грифон проигнорировал его, его алые глаза были устремлены на далёкий столп штормовой короны, пока он бежал.
— Ты не можешь быть серьёзным, — сказала Элисса, понимание и глубокое раздражение искривило шрамы на её лице. — Даже сейчас?
— Ты нужен Солусу, — побуждала его Анастасия, её блестящие чёрные волосы развевались по ветру, пока она бежала. — Хотя бы в этот раз, пока мы не поймём, что случилось, наверняка он не будет наказывать тебя за мгновение правды!
Каждая из пяти Героических душ уговаривала его, чтобы он поторопился, чтобы он бежал быстрее, чем способен любой смертный. Чтобы он, наконец, показал своё настоящее "я" и позволил огню своего сердца гореть.
Молодой Грифон продолжал бежать, не замедляясь, но он и не ускорился, чтобы соответствовать им. Его взгляд никогда не отрывался от пика Культа Бушующего Неба.
Когда он заговорил, его голос был смертельно серьёзен.
— Я то, что я есть.
Как бы они не давили на него после этого, сколько бы раз они не называли его лжецом, он не сказал другого слова.
Они быстро достигли своего назначения, но каждый из пяти знал, что они могли бы добраться до него быстрее, если бы только он перестал претворять философом на мгновение, когда это имело значение.
Если бы только, хотя бы на секунду, Молодой Грифон сказал правду, каждый из них был уверен, что они смогли бы предотвратить момент, когда всё развалилось.
________________________________________
Маловероятный союз Во́рона закипает на горе после прохождения Героя Косящего Шквала. Порции горы, что не были укреплены волей живого Тирана, были опустошены его проходом. Ветра вырвали деревья вместе с корнями, сорвали черепицу с крыш общественных зданий и ударили десятки посвящённых Бушующего Неба так сильно, что они едва не упали с самой горы.
Это было привилегией Героев, ходить, где они хотели и делать, что они желали, но это был особый вид пренебрежения. Культиваторы, несущие метку Воющего Ветра, устремляются на гору первыми, но члены Разбитого Прилива, Убывающего Воска и Рассеянной Пены были не далеко позади.
В толпе из зелёных, голубых, жёлтых и фуксиевых цветов, философы поднимаются на гору, чтобы увидеть, что произошло, команды их Старейшин ведут их вперёд. Что бы ни происходило, оно происходит вне их зрения, и для тех, кто заинтересован в действиях Во́рона, это было недопустимо.
Они были не единственными, кто отправил своих разведчиков. Члены Бушующего Неба, не связанные ни с одной другой фракцией, недоуменно выходят на дороги, когда их сверстники пробегают мимо. И хотя солнце только поднялось, тени в рощах и горных расщелинах оживают, когда Воро́ны начинают двигаться.
Никто не знает, за чем гнался Герой Косящего Шквала, у каждого была своя идея о том, чем это могло быть.
Ни один из них не был даже близко.
Было лишь естественно, что собрание четырёх фракций привлечёт внимание и других четырёх. Было лишь ещё более естественно, что собрание такого количества гордых культиваторов из противостоящих городов, которые провели последние несколько месяцев своих жизней, прыгая на каждую тень, превратится в потасовку при малейшей провокации.
Им едва даже потребовалась искра. Некоторые из них споткнулись, пока карабкались к вершине, других толкнули, а некоторых напрямую оскорбили в середине толпы. Плевок в лицо соперника, кровь во рту младшего.
По всей длине горных троп, вырезанных на Каукосо Монс, в группах по два или три начались драки, которые распространились как убежавшее пламя на остальную толпу, что преследовала Героя Косящего Шквала, а затем вылилось из главных дорог в чащи, бани и даже личные жилища тех, кто ещё не участвовал.
Старейшины, у которых были Герои под рукой, отправили их, чтобы остановить бунт. Поначалу казалось, что это сработает, в конце концов, даже армия Философов мало что могла противопоставить одному решительному Герою. Они с лёгкостью пронзили толпы и остановили драки, не боясь ответного вреда, рассеивая и перестраивая толпы, словно послушных гончих.
Это продлилось ровно до того момента, как Героине из Пылающей Эгиды не понравилось количество силы, которое использовал Герой из Разбитого Прилива, чтобы остановить спор, в котором принимали участие её собственные младшие.
Слова, которыми они обменялись, были короткими и уродливыми. Каждая из этих Героических душ родилась на Побережье, но на противоположных его сторонах. Они ненавидели друг друга сильнее, чем любая другая фракция просто могла. Когда они начали сражаться, здесь больше не было высшей силы, которая могла остановить их.
Аметистовые вены, что проходили по всей горе, горели ярче пламени.
________________________________________
Овод вышвырнул Солуса из пещеры с такой силой, что если бы у него был нормальный вес, он бы начисто улетел с горы. С учётом его состояния, он упал как валун и проскрёб своей спиной дорожку в горном камне, словно это был мелкий песок.
Розовые руки зари остановили его движение, Сын Рима харкнул и сплюнул кровавую флегму, яростно смотря вверх на гору налитыми кровью глазами.
Пять Героических культиваторов выстраиваются вокруг него, пока Молодой Грифон поддерживает его спину. Они стоят настороженно, но как один, пока Овод спускается к ним.
Он останавливается на расстоянии десяти шагов от них, встречая яростный взгляд Солуса своим. Затем, не прерывая зрительный контакт, он обращается к шести позади Сына Рима.
— Кто-нибудь из вас когда-либо был на войне? Сделайте шаг вперёд, если да.
Сол оскаливает зубы в злобном неповиновении, заставляя себя подняться на одно колено. Руки панкратиона крепко сжимают его плечи, Грифон нависает над ним, держа его на месте.
Над их головами бушует бессмертная штормовая корона.
Только один из них делает шаг вперёд. Анастасия высоко держит голову.
Сократ на мгновение поднимает свои глаза от Солуса, встречая взгляд Едкой Королевы. Здесь нет никаких видимых изменений, никакого столкновения пневмы, что они могут почувствовать. Ноги Героини просто подкашиваются, и она падает на колени. Её глаза распахиваются как у загнанной в угол кошки.
Овод снова обращает свой взгляд на Солуса и продолжает.
— В этом мире существует зло, — сказал он с тихим гневом. — Демоны в сердце каждого человека. Мы стремимся к совершенству внутри себя, чтобы преодолеть это зло. Мы пытаемся улучшить мир внутри себя, пытаемся сражаться с этими демонами в наших сердцах, чтобы мы могли сделать то же самое с миром вокруг нас.
— Какое-то время нам это удавалось. В течение столетий до рождения любого из вас, мы были в мире. Но не думай, даже на секунду, что мы победили.
Сократ сделал шаг вперёд, и Анастасия отшатнулась от него. Он не удостоил её взглядом. Его глаза оставались прикованными к Солусу.
— Ты не видел зла, что возникает, когда Тираны идут на войну, — заявил он. — Ты думаешь, что способен представить его, но ты не можешь. Одно предположение об этом превратит твои ноги в кашу. Оно наполнит слезами твои глаза. Как оно и должно.
Овод, наконец, прервал свой зрительный контакт с Сыном Рима, прекращая атаку своим жизненным опытом, что поставил Героиню на колени. Он отвёл глаза с отвращением.
— Только один из вас имеет хоть малейшее представление о том, что может выйти из этого кризиса преемственности, и он это тот, кто сильнее всех сопротивляется усилиям своих старших – тот, кому есть меньше всего, чтобы терять.
— Я пытаюсь исправить это, — сказал Солус голосом, похожий на солёный гравий.
— Нектар испорчен. — Философ звучал почти уставшим. — Я не знаю, где мы ошиблись, но теперь это вряд ли имеет значение. Полизалос не позволит ему коснуться губ своей жены, даже если бы он был хорошим. Дюжину раз я пытался убедить его, и дюжину раз мне было отказано. Он не доверяет нектару. Он не доверяет тебе. Тысяча чаш нектара не изменит этого. Я говорил тебе это снова и снова, и ты всё ещё отказываешься слушать.
— Ты сказал девчонке, что у тебя есть лекарство, — обвинил Грифон.
— Я был неправ. Я солгал. Выбери, что тебе больше нравится.
Овод прошёл мимо них, вниз по горе, и за мгновения он исчез.
Солус медленно поднялся на ноги. Слабый крик орла завершил изображение, когда Сорея спикировал на ослабших крыльях, чтобы приземлиться на его плечо. Когти добродетельного зверя поцарапали его бронзовый нагрудник, когда раненый орёл пытался стабилизировать себя. Солус поддержал птицу одной рукой, а другую он протянул Анастасии, поднимая Героиню на ноги, когда она взяла её.
— Солус, — первым рискнул спросить Джейсон. — Что?..
Сын Рима оборвал его.
— Скифас взял нектар.
Он оглянулся, и Грифон увидел бурю в его глазах.
— Где? — спросил Кайно, хотя они все уже подозревали.
Два скромных Софиста и пять Героических душ погрузились в таинственный феномен штормовой короны Бушующего Неба в поисках своего пропавшего восьмого члена и награды в его украденной печи.
Чаши алой славы.
Обновлено: 13.02.2026