Едкая Королева
— Кто ты на самом деле?
Молодой Грифон задал этот вопрос без каких-либо подозрений или жара в своём голосе, и его пневма не оторвалась от его работы – но он так же и не взял маленький глиняный кувшин из её протянутой руки. Она наклонилась ближе, помахивая тканевой крышкой под его носом, чтобы он мог почувствовать сладкий золотой запах. Он проигнорировал его. Напевая себе под нос, она убрала кувшин обратно и села напротив него.
Между ними на прохладном песке арены Олимпийского Стадиона лежал хрипящий культиватор. Он выглядел достаточно молодым, в самом расцвете сил, как и большинство культиваторов, но она узнала его. Его звали Хилон, и его возраст был ближе к концу столетия, чем к его началу. Он был Философом восьмого ранга, что делало его старшим большинства людей в мире, но в этой яме, однако, он был младшим всех, кроме одного.
— Что ты сделал с ним? — любопытно спросила она, подкладывая под себя ноги и сдвигая свои ониксовые шелка, чтобы они рассыпались вокруг неё на песке.
— Какая часть правды может быть ложью, прежде чем она вообще перестанет быть правдой?
Она моргнула: «Прошу прощения?»
— В какой момент корабль Тесея перестал принадлежать ему? Будет ли это день, когда он умер, или это когда последняя гнилая доска была сорвана с него и заменена свежей древесиной? — бестелесные руки намерения Грифона двигались по раненому телу Философа, тыкая и проверяя разные части его тела и вмассируя свою пневму в плоть Хилона. Не отрывая глаз от своей работы, он продолжил, — или это всегда будет его корабль, даже когда все из нас будут мертвы и забыты?
Она кратко обдумала это. Это было распространённым мысленным экспериментом для младших Философов, и она не думала о нём в течение многих лет. Она, однако, никогда не слышала, чтобы его использовали в таком контексте.
— Это не справедливое сравнение, — решила она.
— Хо?
— Можно утверждать, что любой корабль является "кораблём Тесея" до тех пор, пока Тесею он принадлежит. — Может ли корабль по-прежнему принадлежать человеку после его смерти, было ещё одним важным вопросом в этой теме, но в данном случае это не имело значение. — Владеть кораблём – это не то же самое, что и знать правду. Корабль ты имеешь полное право изменять по своему желанию, и до тех пор, пока он может плавать, он будет сохранять свою основную идентичность. Его основное предназначение не меняется. У правды, с другой стороны, нет определённого предназначения, она просто существует.
— У самого по себе корабля нет предназначения, — указал Грифон, втыкая палец из плоти и крови в щель между рёбрами Хилона, и хмурясь на болезненный хрип Философа. — Он не столкнёт сам себя в воду, и он не будет сам работать на вёслах. Если мы решим держать наши корабли на сухой земле и жить в них, как в домах, то это будет их предназначением. Мы определяем их предназначение, не так ли?
Вопреки самой себе, она обнаружила себя раздумывающей над этим и задающей свой вопрос в ответ: «Если десять тысяч людей решат спустить свои корабли на воду и плыть на них и один человек решит вместо этого оставить свой корабль на верфи и жить в нём, как в доме, будут ли все эти виды использования их равноценными?
— Возможно.
— Ты не веришь в это, — понимающе сказала она. Он хмыкнул и, наконец, посмотрел на неё, подняв бровь.
— И что, если так?
— Вопрос, который ты действительно задаёшь, не в том, будет ли корабль Тесея всё ещё принадлежать ему после того, как все его части были заменены. Твой вопрос заключается том, будет ли это вообще всё ещё корабль в конце всего.
Он наклонил голову.
— Если каждая часть корабля будет снята и заменена частью дома, то в конце процесса будет очевидно, в чём его предназначение. Это будет "дом", это достаточно очевидно. — Она подождала, пока он кивнёт, и продолжила. — А что тогда, если самой первой частью, снятой с корабля, будет доска из его корпуса?
— То он станет бесполезным, — пробормотал Грифон.
Корабль не может плавать без водонепроницаемого корпуса, это было очевидно.
— Его всё ещё можно использовать как дом, — указала она. — И чем дальше заходят изменения, тем лучше он будет подходить на эту роль. И хотя он больше никогда не поплывёт, разумеется, это всё ещё корабль? Ты взял только один кусочек, в конце концов.
— Это не имеет значение. — Он не выглядел поражённым или особо просветлённым. Было больше похоже, что она только подтвердила то, о чём он уже думал.
— Я тоже так думаю, — согласилась она. Что ещё можно было сделать с кораблём, не имело значение, потому что величайшей способность корабля была его способность плавать. И без этой способности он терял свою сущность и становился чем-то ещё.
Она предполагала, что правда была во многом похожа.
— В чём предназначение правды, Грифон? — любопытно спросила она его.
— Проливать свет.
— Как поэтично, — сказала она, скривив губы. Он проигнорировал лёгкий выпад. — Тогда, если мы вернёмся к сравнению с кораблём, если мы снимем скамейку вместо части корпуса, то он всё ещё сможет плыть, не так ли? В таком случае, очень многие части правды можно заменить ложью. До тех пор, пока она проливает свет...
— Нет.
Ох?
— Это более деликатный вопрос. Что если корабль сделан из папируса, каждый лист которого тоньше ширины ногтя.
Разумеется, такой корабль всё ещё может плыть. Однако, в зависимости от того, что заменит его части...
— И что тогда ложь?
Молодой Грифон скривил губы в усмешке. Кому она предназначалась, однако, она не могла сказать.
— Свинцовое грузило.
В воображение их обоих, бумажный корабль затонул.
— Возможно, правда больше похоже на чашу вина, — предположила она. — И каждая часть лжи – это яд. — Грифон посмотрел на неё, его алые глаза были пронзительными, но она лишь улыбнулась.
— Капли достаточно, чтобы испортить всю чашу, — закончил он фразу, и эти слова резонировали с добродетелью в её душе.
Чистота.
________________________________________
— Что ты здесь делаешь? — спросил её Солус, отпуская её горло и тяжело опускаясь обратно рядом со своей алхимической печью. Это была единственная мебель в пещере, хотя здесь были целые кучи безделушек и шелков вместе с глиняными кувшинами вина и еды, выставленных у краёв горного углубления.
— Я пришла увидеть, как у тебя дела, — просто сказала она. Он поморщился.
— Каждый день – это новая радость, — ответил он. — Я сказал тебе отдать мёд Грифону. Будет плохо, если тебя увидят рядом со мной.
— Я буду далеко не первой, — заметила она.
— Я ещё не встречался с твоим Тираном. Ты всё ещё похищена. Если они последуют за тобой сюда...
— Ты думаешь, меня видели? — лукаво спросила она, и он выдохнул со слабым весельем.
— Ладно, ладно. Но зачем тогда музыка? — на заднем фоне, невидимая теперь даже для неё, Танцующая Муза продолжала играть на лире.
— Чтобы меня не видели, — честно ответила она. Была ли это его усталость или образ её, что существовал в его разуме, но он принял это без дальнейших вопросов.
— Мёд?
Она извиняющее развела свои пустые руки, и прокляла себя за то, что она не носит кувшин безумного мёда в своей парадоксальной логике. Это был необычный яд, который можно было найти дальше на западе, чем она когда-либо хочет снова заходить, но он сделал бы эту задачу гораздо проще.
— Уже доставлен, я боюсь, — сказала она. Римлянин закрыл глаза в коротком раздражении, и затем кивнул и вернулся к своей работе.
— Ты видела меня, — махнул он ей, и окунул ложку полную свинца в алхимическую печь, и равномерно помешивая её. Жидкость внутри была тёмно-красной, цвета крови. Когда она наклонилась ближе, чтобы вдохнуть её пары, интенсивность аромата обжгла её ноздри. Специи, травы и крепкое вино.
Когда он не оттолкнул её сразу, она устроилась на полу пещеры рядом с Римлянином, подкладывая свои ноги под себя и сдвигая свои полуночные одежды так, чтобы они растеклись вокруг неё.
— Зачем ты здесь на самом деле, Анастасия? — спросил он её. Его голос был низким. Грубым. Несмотря на то, что он был лишь Философом, он всё равно был слегка выше неё. Свидетельство и того, насколько маленькой она была до своего восхождения в Героическое Царство, и его собственного роста. Она позволила капле этого горького яда упасть и присоединиться к остальным, и изобразила обеспокоенное выражение.
— Я волновалась о тебе, — сказала она. Это тоже было правдой.
Хотя, вероятно, не в том смысле, в каком он представлял.
________________________________________
— Ты проигнорировал мой вопрос, — сказала она, с некоторым беспокойством наблюдая, как глаза раненого софиста закатились. Каждый вдох Хилона был более измученным, чем предыдущий, и они начинали звучать мокро.
Грифон кивнул, словно он только этого и ожидал: «Ты проигнорировала мой первая».
Кто ты на самом деле?
— Могу я помочь? — спросила она, протягивая руку к раненому софисту. Хилон уставился на неё, и хотя он не мог говорить, он отчаянно закивал. Руки панкратиона оттолкнули её.
— Как Римский лагерь выглядит изнутри? — спросил её Грифон. Она уставилась на него.
— Сейчас действительно подходящее время?
— Как выглядят глаза человека, когда он умирает?
— Ты не можешь быть настолько упрямым, — сказала она. Затем, поняв, что она только что сказала и кому, она добавила. — Ты скорее убьёшь этого человека, чем позволишь мне избежать твоего вопроса?
Он резко улыбнулся ей, его руки всё время работали, пытаясь залечить рану, для лечения которой ему не хватало опыта: «Ты скорее позволишь этому человеку умереть, чем скажешь мне правду?»
Она могла бы силой убрать его от софиста, но он будет сопротивляться. И хотя все её чувства говорили ей, что она может нарезать его на мелкие полоски мяса, используя только скальпель и два пальца, этот блеск в его глазах заставлял её думать. Он выглядел для неё не сильнее, чем Солус, но Солус был собой. Кто мог сказать, сколько из этого было талантом, а сколько маскировкой...
Раненый Философ слабо потянулся к ней, ища её спасение, и слова её мастера зазвенели как колокол в её голове.
— Либо помоги, либо не навреди.
— Ладно, — сдалась она. Когда руки панкратиона Грифона не отступили, она добавила. — Вопрос за вопрос, как и раньше. — Как в день, когда они сыграли в комнате Скифаса, и в день, когда она впервые действительно познакомилась с Алым Сыном Аликоса. Он наклонил голову, и конечности его жестокого намерения отступили, чтобы освободить ей место.
Она сразу определила проблему. Правое лёгкое было пробито ударом, что сломал ему рёбра, и повреждения были достаточно серьёзными, чтобы представлять угрозу его жизни, если их не вылечить. В качестве эксперимента она протолкнула часть своей пневмы через его каналы и внимательно наблюдала, как его мускулы сжались и он подавился своим следующим вдохом.
— Стой, — приказал ей Грифон, но она уже остановилась. — Я уже пробовал это. Его пневма борется с моей. Прямое вмешательство только сделает всё хуже.
— Ты просил его остановиться?
— Разумеется. Моя очередь. — Ох, как хитро... — Кто ты на самом деле?
— Меня зовут Анастасия, — сказала она, расправляя пальцы и медленно вдыхая. — Я – Героиня Культа Слепой Девы, родившаяся и выросшая к востоку от Эгейского Моря в стране, известной большинству как Лидия.
Реакция Хилона на внешнее вмешательство была рефлекторной, словно судорога. Она видела, что он пытается контролировать это, но его рана была болезненной и он не выглядит бывалым бойцом. Он не привык к подобной боли. Она могла бы вырубить его или накачать наркотиками, но у неё было более милосердное решение, что она могла ему предложить.
К счастью для побитого Философа сегодня была ночь мёртвой луны.
[Слепой глаз отворачивается.]
В этот раз её пневма вошла в его тело, словно призрак. Когда она наполнила его пробитое лёгкое своей пневмой, очищая его от излишков крови и желчи из раны и призывая рёбра срастись, Хилон подавился и задёргался, словно его ударили мечом. Но его пневма не столкнулась с её и не помешала её работе, потому что её словно там и не было.
Когда она откинулась и довольно хлопнула в ладоши, она могла видеть, что Грифон отчаянно хочет спросить, что она сделала. Но сейчас была её очередь задавать вопросы. Она подождала, пока он сам не проверит результаты её работы, тыкая в кашляющего Философа руками панкратиона, а затем ударила.
— Зачем ты на самом деле пришёл в этот город, Грифон?
Он ответил без колебаний.
— Чтобы увидеть Оракула.
Она подняла бровь, и он слегка поморщился. В их умах бумажный корабль затонул.
________________________________________
— Ты играешь с огнём, Солус. Сейчас больше, чем когда-либо раньше.
— Я знаю.
— Этот конфликт, эти фракции – это может ощущаться, словно они ограничены этой горой, но это не так.
— Я знаю.
— Если ты ступишь ещё дальше, то для тебя уже не будет пути назад. Не важно кто заклеймит индиговый трон, и не важно какими средствами, часть того, что последует, ляжет на твои плечи. Ты понимаешь это?
Наконец, он оторвал свои глаза от эликсира. Они были тёмно-серыми, словно штормовые облака, молнии сверкали в их глубине, слабые, но безошибочные для любого, у кого были подходящие глаза.
— Я знаю, Анастасия.
Он действительно думал, что он знает. Она могла видеть это. Это заставляло её чувствовать себя больной. Это заставляло её хотеть убить его.
— Почему? — тихо спросила она его. Терпсихора дёрнула одну струну, и её дрожащая нота повисла в воздухе вместе с вопросом.
Глаза Римлянина, Во́рона, Восставшего загорелись с такой яростью, что на мгновение она подумала, что он снова схватит её за горло и задушит её на месте. Но эта ярость не была направлена на неё. Молнии в его глазах сосредоточились на далёкой точке за её плечами, за пределами этой пещеры под бессмертной штормовой короной, за пределами Города Полу-Шага и за пределами Ионического Моря. Солус с ненавистью посмотрел на запад, и она увидела полноту его наследия яснее, чем когда-либо прежде.
— Карфаген должен быть разрушен, — произнёс он, и ярость в этих словах заставила волоски на её шеи встать дыбом. — Легионы Рима мертвы и забыты, и у меня не хватает сил сделать это одному, и поэтому я пришёл.
Долголетие приводит к мудрости. Мудрость открывает глаза к возможностям. Возможностям, что могут прийти только из прожитого опыта, из прошлых неудач и успехов. Чем дольше прожил культиватор, тем больше инструментов было у него в распоряжении.
Римлянин был мотивирован и он был умелым. Это даже она могла признать. Но он был так юн, и его возможности были так ограничены. Загнанный в угол, он сделал единственное, что он знал как делать. То же самое, что делал каждый Римлянин, когда он встречался с врагом, слишком сильным, чтобы он мог одолеть его только своими силами. Он обратил их против друг друга.
Он разделял, и он пытался властвовать.
Волк всё ещё был молод, и потому единоличным в своих целях. Ей не нужно было останавливать его. Ей нужно было только отвлечь его.
Ей нужно было только заставить его отвернуться.
Путь вперёд предстал перед ней, и Едкая Королева ступила на него без колебаний.
— Твои легионы могут быть забыты, Сын Рима, — мягко пробормотала она, нарушая тишину. — Но они ещё не мертвы.
Она посмотрела в бурю.
________________________________________
— Я пришёл сюда в поисках чего-то, чего, возможно, уже больше не существует, — исправил себя Грифон, и эта правда, похоже, больше его устраивала. Он откинулся на локти, скидывая длинные золотые локоны с лица. Его выражение было задумчивым. — Все Герои, в поисках которых я пришёл, либо мертвы, либо тени самих себя. Короли и Королевы славы теперь не больше чем Тираны. Этот мир когда-то был ярко-золотым, но я пришёл, чтобы найти его железным. Мир, который я всегда желал, – это лишь холодная и сломанная оболочка.
Он развернулся и сплюнул на песок. У его спутника, Философа по имени Хилон, был почти понимающий взгляд, когда он пытался полностью восстановить своё дыхание теперь, когда худшая часть его ран была исцелена.
Анастасия обдумала его раздражение в течения мгновения.
— Ну так исцели его.
Грифон фыркнул: «Ты не можешь исцелить то, что мертво».
— Почему нет?
Алые глаза уставились на неё.
— Это в природе культиватора – стремиться к невозможным вершинам, разве не так? — спросила она его без каких-либо особых ожиданий. Он медленно кивнул, обдумывая это. — Культиватор, что идёт по Пути Целителя, всё ещё остаётся культиватором. Его цели всё ещё возмутительны. Их основа одна и та же. Мы все поднимаемся на одну и ту же гору, в конце концов.
Грифон выпрямился.
— Герой – это убийца монстров, — понял он. Она довольно улыбнулась. Несмотря на все его недостатки, он не был плохим учеником.
— И если мы можем убить то, что нельзя убить, то кто сказал, что мы не можем исцелить то, что нельзя исцелить?
— Здравый смысл, — хрипло предложил Хилон.
Грифон смеялся и смеялся.
________________________________________
— Что? — спросил Солус Едкую Королеву, и она сразу поняла, что её догадка была правильной. Он не понимал.
Он не слышал. Каким-то образом, он был единственным Римлянином, что не услышал призыв.
Впервые за всю её жизнь, Судьбы были благосклонны к ней.
Римлянин поднялся на одно колено, молнии бушевали в его глазах и его жалкая пневма затопила пещеру: «Анастасия. О чём ты говоришь?»
Она не ответила ему словами, у неё было нечто гораздо лучше, в конце концов.
Едкая Королева ударила Во́рона весом своего жизненного опыта, и голос нации вновь разорвал мир.
— МОИ ДОРОГИЕ СОЛДАТЫ.
Солус упал на спину, сбитый с ног воспоминаниями худшего дня её жизни. Дня, когда Республика потеряла свою сияющую звезду.
Дня, когда Юлий Цезарь издал свой последний указ.
Она доставила его во всей полноте его величия, с такой кристальной ясностью и полнотой эмоций, с которыми просто не мог сравниться ни один софический рассказчик. И пока он был унесён его волнами, она протянула руку и выставила палец над его оставленной без присмотра печью.
Одна капля жидкости собралась на кончике её пальца, словно роса, и затем упала, падая, словно струйка крови, в кипящий эликсир. Она не оставила и ряби.
Обновлено: 13.02.2026