Молодой Грифон
Прошло полгода с тех пор, как я в одиночестве стоял в середине Алого Стадиона, принимая каждую лавровую корону, что Игры Дневного Света могли предложить мне. И пока я гордо стоял там, будучи столь же неудовлетворённым, сколь и победоносным, я понял нечто важное о природе города моего отца и его людях – обо всём Аликосе.
Они все были рабами. Каждый из них. И я тоже.
Этот город и есть цепь.
Это осознанное признание подтолкнуло мою душу выйти за свои пределы, помогая мне пробиться через узкое место в моей культивации и пронося меня с девятого ранга Гражданского Царства на десятый. В тот момент это ощущалось, словно я впервые открыл глаза. В месяцы, что последовали за этими играми, я смотрел на Алый Город, на его граждан и метеков, его вольноотпущенников и его рабов, и я видел оковы, что сковывают их запястья. Не железные оковы, что с усталым смирением носил Сол, но оковы из жестокой алой нити.
В независимости от его положения, каждый человек в Алом Городе носил эти нити из крови на своих запястьях. И другой конец каждой из этих алых нитей находился в одном и том же кулаке. Кулаке моего отца.
В какой-то момент между событиями истории Хилона и моими самыми ранними воспоминаниями, Дэймон Этос заклеймил остров под солнцем. Алый Город был его, и каждый человек в нём был его рабом.
В моей наивности я решил, что это черта уникальная ему – что весь мир за пределами его владений будет славным и настоящим. И потому, когда мой кузен вернулся домой более сияющим, чем когда он его покинул, я воспринял это как космическое подтверждение и воспользовался единственной доступной мне возможностью на его свадьбе – единственной ночью года, когда мой отец будет захвачен чудесами павшего бога солнце, а я нет. Я сбежал, сбежал, вместе с Солом, и в тот момент я верил всем моим добродетельным сердцем, что свобода ждёт меня прямо за розовой зарёй в великом Средиземноморье.
Я был неправ. В моей эйфории я совершил ошибку. Взбираясь на палубу Эоса и оснащая его паруса, я позволил себе поверить, что мой отец был уникально властным существом. Что мир, в котором я родился, всё ещё был ярко-золотым, что я лишь родился в плохой его части и мог достичь золотых земель, просто пройдя достаточно далеко.
Я был неправ. Олимпия и её Культ Бушующего Неба показали мне это. Орфическая тайна Фракии только подтвердила это сильнее. Каждый человек в Алом Городе был рабом Тирана Дэймона Этоса, но это не было уникальным. Это было так не потому что это был Алый Город. Не потому что это был Дэймон Этос.
Каждый человек был рабом Тирана в их владениях. В этом мире больше не осталось королей и королев славы – расстояние, что отделяло меня от этого золотого места, нельзя было измерить в шагах и милях. Его можно было измерить только в годах. В веках и тысячелетиях. И я пропустил их.
Я пропустил всё это.
Теперь мир был железным. Его боги мертвы и забыты, его короли и королевы теперь тираны. И его герои? Его пылающие души и славные чемпионы?
Они были лишь искрами. Настолько же завистливые навязыванию высших сил, насколько и непокорные ему. Они с такой же вероятностью будут жаждать ярмо Тирана, с какой они будут презирать его.
Они с такой же вероятностью надавят на тех, кто слабее, с какой ударят тех, кто сильнее.
— Младший, нам пора идти.
Прошло полгода с момента Дневных Игр, и колесо продолжало поворачиваться. Месяц обязательных тренировок перед Олимпийскими Играми почти наступил, и чем ближе мы к нему приближались, тем больше участников прибывало. Сначала ручеёк, потом поток, и теперь стремительный прилив Героических культиваторов со всех уголков известного мира.
Не то чтобы каждый Героический культиватор в мире пришёл поучаствовать в Олимпийских Играх, но с каждым днём это ощущение становилось всё сильнее. Каждый день в Олимпийский Стадион проходило новое лицо, новая пара горящих глаз и пылающее страстью сердце, готовое выиграть соревнование. Когда весна утвердила свою хватку на Олимпии, это "новое лицо" превратилось в лица, сначала несколько каждый день, потом дюжины.
И когда эти могучие культиваторы искали пустой клочок песка в Олимпийской яме, чтобы назвать своим, место для тренировок к Играм, что определят остаток их жизней, что наступят лишь через несколько коротких недель, было лишь естественно, что их младшие освободят им место. И таким образом, каждый Герой, что прибывает в яму, был очередным Философом, которого мягко выдавливают.
Это имело смысл, в конце концов, – ведь хотя стадион был технически открыт для избранных посвящённых Бушующего Неба до самого момента зажжения Олимпийского Огня, какой младший будет настолько груб, чтобы отказать настоящему претенденту в месте, необходимом для улучшения их тел? Ну и что, что Игры были испытанием боевого культивирования, чистой силы тела. Какое это имеет значение, что Героическому бегуну нужно не больше места для своих пробежек, чем любому другому человеку? Это было дело принципа. Вопрос уважения.
— Младший! — прошипел Хилон, протягивая свою руку, чтобы схватить мою, несмотря на свои опасения. Сорея, что сидел на той же руке, пока я читал письмо, что он мне доставил, предупреждающе щёлкнул клювом и расправил крылья. Обольский Оратор поморщился, но продолжил держать мою руку. — Это превратилось в плохую идею уже неделю назад, и я позволил тебе уговорить меня, но время игр уже прошло.
— Времени игр ещё предстоит начаться, — сказал я ему, не отворачиваясь от письма.
И хотя я не мог видеть его лица, я мог почувствовать его раздражение и страх в биении его сердца. К чести моего старшего, Героическое чувство сердца, что Орфей пробудил во мне, было единственным чувством, что выдавало истинную панику Хилона. Его пневма не поднялась, а его софическое влияние оставалось настойчивым потоком против моего. Если бы не моё время во Фракии, у меня не было никакой возможности узнать, что в этот момент Хилон думал, что он собирается умереть.
Чем больше Героических культиваторов приходило претендовать на великую яму Олимпийского Стадиона, тем больше Софических культиваторов отдавало свои места в знак уважения к ним. Вскоре Софическое большинство стало равной частью, а затем каскад новоприбывших Героев и уходящих Софистов утвердил Героическое большинство. И чем больше Философов уходило, тем большему давлению подвергались оставшиеся. Апатичная терпимость, которую я наблюдал вначале, с течением времени сменилась ожидающими взглядами. Это ожидание вскоре сменилось раздражением, а взгляды стали упрекающими.
Мы с Хилоном были последними Философами, оставшимися в яме, уже в течение недели. Хилону это не нравилось, но идея оставить меня одного нравилась ему ещё меньше. К счастью, так как мы находились в уединённом участке в тени западного входа в Стадион, это Героическое раздражение оставалось по большей части пассивным. Стадион был огромным, и в нём всё ещё оставалось достаточно места для каждого претендента в не зависимости от того, как сильно они позировали.
Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. В данном случае это был Герой, которого я уже встречал однажды, кто заканчивает его. Знакомое лицо из шумного питейного клуба, один из собственных Молодых Аристократов Культа Бушующего Неба, которого только что вытеснили из его места в яме. Его агрессором был более крупный претендент, который, как я мог только предполагать, был его старшим в культивации. Теперь бездомный Герой шёл в нашем направлении, с огнём в глазах и жаждой убийства в сердце.
— Грифон, — твёрдо сказал Хилон. — Нам нужно уйти прямо сейчас. Поверь мне.
Даже сейчас, когда ужас нарастал в бешеном биении его сердца, он сдерживал себя и ругал меня, как учитель ругает заблудшего ученика. Он пытался спасти меня, не пугая меня при этом. Пытаясь вывести меня из опасности, не привлекая к ней моего внимания, волнуясь, что я запаникую и прыгну прямо в неё, если узнаю о ней. Защищая меня как мой старший от последствий моей собственной бравады.
— Я не ухожу, — сказал я ему, внимательно читая письмо Сола. На моей руке, Сорея издал предупреждающий крик в лицо Обольского Оратора. Он дёрнулся, и часть его паники показалась через трещины в его самообладании.
— Послушай меня сейчас! Это не наше место! Мы должны уйти, пока мы ещё можем, пока он ещё даёт нам время!..
— Приветствую вас, Философы, — оскорбил нас Герой Алазон, его мягкий голос ярко контрастировал с уродливой яростью в его сердце. — Вы заняли моё место.
Я почувствовал сильное ощущение дежа вю.
— Я не вижу на нём твоего имени, — сказал я то же самое, что я сказал ему на утро после похорон Бакхуса, в питейном клубе, которым владела семья этого самого Героя. В то время за моей спиной было три Героических культиватора и ещё три на подходе. Теперь я был один, и лишь с одним Философом восьмого ранга, чтобы говорить в мою защиту.
К чести старика, Хилон заговорил в мою защиту.
— Простите этих скромных софистов, — сказал Обольский Оратор, сразу же беря себя в руки и пряча свой страх для всего, кроме чувства сердца Героя. Этого не было достаточно, но это было приличное усилие. Он схватил мою руку и демонстративно поднял её. — Его намерения благие, но боюсь, он провёл здесь слишком много времени в поисках совершенствования – солнце притупило его чувства, видите ли. Если это устроит Героя, я провожу его наружу...
— Это меня не устроит, — просто сказал Алазон. — Ты можешь идти, софист. Но у меня есть дело к этому.
Я был удивлён. Предложение спасти свою жизнь и убежать – это было больше милости, чем я ожидал от злобного Молодого Аристократа.
Я был удивлён ещё раз, когда Хилон отказался принять его.
— Почётный Герой, пожалуйста – он едва ли больше, чем мальчишка. Мы все были молодыми и глупыми в какой-то момент, разве нет? Конечно, некоторые выросли из своих недостатков быстрее других, но разве это не причина, почему старики вроде нас существуют? Чтобы направлять наших младших к пути, по которому каждый человек однажды ходил один? Разве не это добродетель мудрецов?
— Добродетель иссохших стариков, возможно. — Отмахнулся от него Алазон, и я услышал как Герой сделал ещё один шаг к нам. Его ярость всё сильнее била по моим рёбрам с каждым мгновением, что я отказывался поднять глаза от письма. — Но я не стар в том смысле, в каком ты стар. Здесь нет "нас". Если ты настолько мудр, насколько ты утверждаешь, ты должен понимать разницу между нами.
— Я умоляю великого Героя, отврати свои глаза от наших различий и обрати внимание на черты, что мы разделяем, как сыны Бушующего Неба!..
— Ещё одно слово! — зарычал Алазон, его пневма поднялась и ударила как змея, внезапный удар волны его влияния едва не сбил Хилона с ног. — Ещё одно слово, ты, жалкая неудача, и я заставлю тебя пожалеть, что штормовая корона вообще выплюнула тебя обратно. Ещё одно слово и я отправлю тебя обратно в твою бесполезную деревню в виде тысячи сморщенных кусков! Сгинь.
Хилон не ответил, но и не сдвинулся. Он стоял между нами, пока ужас и стыд ломали его самообладание, зная, что он умрёт, и продолжая стоять, несмотря на это.
— В чём добродетель чемпиона? — размышлял я. Наступило мгновение тишины. Отдалённо, за пределами нашего скромного кусочка песка, я почувствовал, как бесчисленные потоки любопытного влияния сместились от Алазона и Хилона ко мне. Это был далеко не первый случай спора в яме, но это точно был первый, когда спор происходил между Героем и Философом.
Эти Героические души пришли сюда из всех слоёв общества, со всех уголков Свободного Средиземноморья, неся доказательства своего положения в своих горящих глазах. Ни один Герой не был похож на другого. Каждый из них был уникальным. Каждый из них был славным. Каждый из них был убийцей монстров и освободителем людей.
И каким-то образом, здесь и сейчас, каждый из этих Героических культиваторов, что уделял внимание нашей маленькой ссоре, был доволен позволять ей идти своим чередом.
— Говори громче, младший, — потребовал Алазон, хотя я знал, что он мог ясно слышать меня.
— В чём добродетель чемпиона? — снова спросил я его. Письмо Сола было написано настолько лаконично, насколько это вообще было возможно, это не делало его содержимое более понятным. Я снова прочитал его. Это едва что-то изменило. — Ты – чемпион, не так ли? Ты здесь, чтобы соревноваться?
— Нет. Я здесь, чтобы выиграть корону.
— Значит это корона, что имеет значение, — пробормотал я, снова читая письмо. Не соревнование. Не борьба. — Одна лишь победа является добродетелью чемпиона?
— Как ты вообще попал в Софическое Царство? Глупый колонист, ответ в самом названии. Чемпион стоит над всеми.
Корона стоит ровно столько, сколько усилий ты вложил, чтобы получить её. Я усвоил этот урок на Играх Дневного Света. Как я мог это понимать, а он нет? Как мог скромный гражданин всей душой знать то, что легендарному герою ещё предстояло постичь?
Мир теперь железный, заявил Загрей в моих видениях о его безумии. Я начинал понимать, что он имеет в виду.
В ярко-золотом мире, в праведном мире, эта ситуации не была бы такой. То, что Тиран вообще может существовать, было признаком нашего упадка. То, что Герой, которого вытеснила со своего места высшая сила, решит убежать от неё и навязать свою волю младшим, решит надавить на тех, кто слабее, вместо того, что ударить тех, кто сильнее, было свидетельством того, что это место меньшее.
Я прочёл письмо Сола в последний раз.
То, что Философ может лгать так же легко, как он дышит, было доказательством того, что этот мир железный.
Моё сердце дрогнуло у меня в груди, и я сжёг папирус дотла.
— Давай обменяемся мнениями, — решил я, отрывая глаза от пепла и поднимаясь на ноги.
— Грифон! — сорвался Хилон, в панике оборачиваясь ко мне с широко раскрытыми глазами.
Сорея улетел, более одного голодного взгляда Героических культиваторов следовало за добродетельным зверем. Добродетельные звери были ценными во многих отношениях, хотя поглощение их было наименее интересным из них. Я оценил затенённый песок вокруг меня, задумчиво хмыкая, и потянулся в мою тень бесформенными руками панкратиона.
Глаза Алазона вспыхнули: «Я думал, ты никогда не попроси...»
Он резко остановился, потрясённо моргая при виде восьми рук панкратиона, когда они вытащили восемь железных мечей из моей тени и вогнали их в песок. Расположенные на равном расстоянии друг от друга, они сформировали октагон примерно такого же размера, какой можно найти в гимнасии любого тайного культа. Хилон поперхнулся, его глаза широко распахнулись.
— Это!..
Клинок, которым Хилон порезал себя во время своих обрядов посвящения, клинок, что однажды был воткнут в статую невзгоды Дважды-Убитого Тирана Сизифа, гордо торчал из песка вместе с другими украденными клинками.
— Что это? — с опаской спросил меня Алазон. Его глаза дёргались то влево, то вправо. Он, как и я, знал о нашей растущей аудитории. И хотя он ещё не осознал этого, он совершил критическую ошибку.
— Дух каждого Героя – это гроши для Пламени, — сказал я, ступая в октагон, что разделял нас. — Положение Героя – это ключ к допуску на Игры, но это только их тело, что выигрывает им славу. Есть десять состязаний, в которых может выиграть человек. Скажи мне, Алазон, какие короны ты жаждешь?
Герой смотрел на меня, но он не переступил границу моего октагона из мечей. Пока нет.
— Прыжки в длину и бега, — наконец сказал он. Я улыбнулся.
— Тогда я предлагаю тебе третью. Как твой старший в...
— Ты мой старший ни в чём!..
Я ударил его воспоминанием моего жизненного опыта, каплей Орфического безумия, и он отшатнулся назад, словно я дал ему пощёчину.
— Как твой старший в панкратионе, я предлагаю тебе шанс выиграть третью корону, — великодушно сказал я, снимая одну из двух лавровых корон, что я носил на бицепсе. Я поднял её вверх на обозрение стадиона, а затем бросил её в центр арены, что я обозначил мечами. — Войди в мои владения и сразись со мной, как с оппонентом на Играх – с боевым мастерством, используя только силу своего тела. Сопоставь своё насилие против моего и докажи, что ты заслуживаешь место этого скромного софиста в яме, или убирайся с глаз моих.
Я не мог игнорировать чёрную ярость в его сердце, даже если бы попытался: «Ты думаешь, я боюсь твоего мастера? — потребовал он от меня, огни за его глазами пылали. — Ты думаешь, Во́рон защитит тебя здесь? Он не сможет. И этот бесполезный деревенщина тоже! — Герой указал пальцем на Хилона, стоящего прямо за периметром мечей напротив него. Обольский Оратор сжал кулаки. — Дерзость всего этого – чтобы ставить условия, чтобы делать требования, словно я здесь чужак. У льва есть способы лучше потратить время!»
Я мог бы ответить любым количеством оскорблений и издёвок, мог бы заставить его сделать этот последний полушаг перед всеми его сверстниками и испортить его имя. Но это было бы плохой услугой для моего старшего брата Хилона. Довести его до ярости, заставляя других участников вмешаться, чтобы защитить неприкосновенность своего места, – это было бы самым безопасным из моих вариантов. Но это было бы слишком затянуто. Слишком грубо.
Мой ответ был простым, но глубоким, донесённым до него голосом моей души.
— Внимание.
Критической ошибкой Алазона было предположение, что я такой же трус, как и он.
Его эго оставило ему только один выбор. Герой Алазон ступил в мой октагон.
Обновлено: 13.02.2026