Сын Рима
Увенчанная бурей гора была разделена на девять частей: восемь великих поместий выступали как посланники для их соответствующих культов великих тайн, в каждом из которых был свой Тиран, правящий своими утешительными владениями, и остальная часть горы была действительно нейтральной территорией, которую называли своей независимые члены Культа Бушующего Неба.
Когда наступала ночь и Старейшины выпускали своих падальщиков, для этих независимых культиваторов оставалось поистине мало действительно безопасных мест. Посланник из Культа Воющего Ветра, например, мог спокойно спать ночью во владениях Алеуаса, до тех пор, пока Тиран позволял ему там находиться. Посвящённый Пылающего Заката знал, что Первый Сын чтобы Сгореть превратит в пепел любого, кто попытается проникнуть в его владения, чтобы украсть вещи, которые он считает своими.
Разумеется, это означало, что тебе нужно было проводить свои ночи во владениях Тирана. Это было чем-то, что большинство старалось избегать – по крайней мере, когда у них была такая возможность. Джейсон, Скифас и Кайно предпочитали оставаться в своих покоях предоставленных Бушующим Небом, рискуя получить визит падальщиков каждую ночь, когда альтернативой было страдать от удушающего давления владений их Тиранов. Эллиса смогла добыть себе полностью отделённое от горного культа жильё в городе Олимпии. А Анастасия делала то, что бы она ни делала.
И Лефтерис прятался в пещере.
Существовало очень ограниченное количество мест, где человек мог спрятаться, после того как он привлёк внимание Тиранов-Старейшин Бушующего Неба. Город Олимпия был вариантом, но у него не было встроенной защиты – Элисса каждый день полагалась на удачу столько же, сколь и любой нейтральный культиватор Бушующего Неба. Полагаясь на анонимность, предоставляемую массой толпы, и на предположение, что Старейшинам будет слишком лень прочёсывать улицы города в поисках неё.
За городом? Тоже нет. Не в данной ситуации. На самой горе, на Каукосо Монс, было только три места, куда Старейшины не посмеют пойти. Первым, и самым очевидным, были владения другого Старейшины. Второе было логовом Оракулов, глубоко в сердце горы.
Первый вариант не был мне доступен, вне зависимости от того, что предлагал мне Алеуас. Я никогда больше не ступлю в его ураганные апартаменты, если у меня будет такая возможность. Второй был возможен раньше, когда я ещё восстанавливался от моей первой встречи с Оводом, но это было раньше – когда я ещё был нейтральной стороной. Это оставляло мне лишь третий вариант, последнее место на Каукосо Монс, к которому Старейшина не посмеет приблизиться.
Буря, Которая Никогда Не Прекращается.
Была причина, почему младшие посвящённые спали в поместьях почти на вершине горы, когда Старейшины построили свои поместья почти у её подножья. Бессмертная штормовая корона была чем-то вроде отпугивателя против их присутствия. И даже, каким-то образом, против их восприятия. Я ощущал внимание Тиранов как соль и пепел на моём языке, это было чем-то, что я заметил ещё в ночь похорон Бакхуса и удостоверился в этом в ночь, когда я вошёл во владения Алеуаса.
Каштановый дым следовал за мной, когда я входил в его личные покои, и он продолжал следовать за мной, когда я покинул их и начал подниматься по горе к самому высокому видимому плато. И затем, когда я, наконец, добрался до места, где Сократ вырезал свою скрытую пещеру, достаточно близко к штормовой короне, что я мог ощущать её прохладный конденсат в воздухе, глаз Иерофанта отвернулся от меня. Хотя, он отвернулся не столько от меня, сколько от бури.
По той или иной причине, вершина была безопасным местом. Единственным безопасным местом, доступным мне после того, как я ворвался в место, к которому я не должен был даже приближаться, и устроил в нём беспорядок. Поэтому я последовал по стопам Овода и уединился под штормовой короной, где никто не потрудится искать. Сейчас мне нужно место, где я могу полностью оправиться от ран, что я получил во Фракии. Мне нужно было место, чтобы тренировать моё тело, и чтобы обдумать новый вес, что я теперь несу на своих плечах в гораздо более буквальном смысле.
Мне нужно было место, чтобы подумать.
Когда я покинул Ураганные владения Иерофанта и начал мой медленный и болезненный подъём через тени горы, Сократ пришёл ко мне в ярости. Будучи закутанным в окровавленные бинты словно Египтянин, он был гораздо более живым, чем когда я в последний раз видел его в руках панкратиона Грифона.
Я был так рад успеху операции, что я едва услышал слова, что он мне говорит. Но я их услышал. И они ударили меня сильнее болта баллисты.
Алеуас пригласил меня в своё поместье через день после похорон Бакхуса, якобы для того, чтобы поблагодарить меня за "помощь" Скифасу в преследовании Воро́н, и была причина, почему я проигнорировал его. Учитывая нынешнее положение дел на горе, нейтральность была крайне драгоценным состоянием. И хотя можно сказать, что наши действия в роли Во́ронов были так далеки от нейтральности, насколько это было возможно, факт оставался в том, что мы атаковали всех из них одинаково. Мы не были связаны ни с одним из них. Мы не подчинялись никому, кроме себя, к лучшему и к худшему.
Это изменилось в ночь, когда я вошёл в поместье Иерофанта. Но это было необходимым злом. Когда Полизалос вышел на охоту, обезумев от потери своей дочери, никто из нас не был в безопасности, куда бы мы ни пошли. Если бы мы были удачливы, Селена нашла бы его до того, как он нашёл нас. Если бы Судьбы были благосклонны к нам, он, возможно, даже принял бы то, что произошло, не вырывая наши глотки за тот риск, которому мы подвергли его дочь.
Я был достаточно мудр, чтобы знать, что Судьбы презирают меня, и удача редко была на моей стороне. Поэтому я сделал единственную вещь, о которой я смог подумать. Я протянулся к единственному достаточно сильному союзнику, доступному мне. Потому что это была моя вина, и потому что это то, что я должен был сделать.
Затем, после этого, Сократ объяснил мне, что Полизалос не покидал свои владения. Он объяснил, что это была уловка, схема, призванная напугать нас, непослушных детей, чтобы мы сделали правильную вещь, потому что он не доверял нам, что мы послушаемся его слова.
Он сказал мне, что это всё было ради ничего. Ради никого.
Он солгал.
________________________________________
— Ты хочешь поддержки этого короля? Вот мои условия.
— Сделка.
— Поклянись.
— Я клянусь.
— Нет. Сделай это правильно. Ты – сын Бушующего Неба, не так ли?
— Я клянусь, моим сердцем и душой, следовать этим условиям на Реке Стикс.
— На Реке Стикс. И если любой из нас будет колебаться, если он нарушит своё слово...
— То пусть его сразит Бушующее Небо.
________________________________________
Прошли дни.
Мои раны были многочисленны и серьёзны, но они становились менее болезненными каждое утро. Звёздный костный мозг внутри меня теперь, почему-то, обладал более сильными лечащими свойствами, чем раньше, и после моих первых нескольких часов тяжёлых тренировок я понял, что каналы, что он прорезал во мне, тоже изменились. Они расширились и соединились, создавая связанную спиральную сеть внутри моего тела.
Пока я проводил мои дни в брошенном пещерном доме Лефтериса, уединившись под светом бессмертной штормовой короны, я коротал время тренируя моё тело.
Сократ сказал мне на одном из наших первых уроков, что мои расколотые основы сделали мою культивацию нестабильной. Часть меня, что была Греческой, не была достаточно сильной, чтобы соответствовать части меня, что была Римской, – это была его теория, почему я не могу сделать даже одно отжимание, пока давлю на себя Гравитасом.
Мой опыт во Фракии ещё больше замутил воды этой теории, сделал вещи ещё более запутанными, чем они были раньше, но он также сделал некоторые вещи гораздо более простыми для меня. "Почему" было запутанным клубком возможностей, но прямо сейчас это не имело значения. Что имело, так это то, что на моих плечах был вес, который мне было трудно нести. И была только одна вещь, которую я мог сделать, чтобы нести его стало проще.
Солнце поднималось и опускалось и поднималось вновь, и я тренировал моё тело под завесой бушующего неба. Отжимания, приседания, бег и прыжки в длину и ходьба гуськом по камню. Я тренировал себя до предела истощения, а затем я тренировал себя за его пределами. Снова и снова, пока моё тело не сдалось и я не падал, неспособный двигаться, не говоря уже о том, чтобы искать еду и воду.
Каждый раз, когда это происходило, старик с ног до головы закутанный в бинты садился рядом со мной и ставил чашу воды и тарелку еды в пределах моей досягаемости.
Каждый раз я игнорировал его.
— Мальчишка.
Я заставил себя подняться, призывая силу, которую я исчерпал уже часы назад.
— Мальчишка. Я же сказал тебе, это было не то, что я планировал.
И хотя мне казалось, что я умираю, я заставил себя встать.
— Ты не можешь игнорировать меня вечно.
И я воспользовался союзом, на который я поставил свою душу безо всякой на то причины.
Каждый день мистики Культа Воющего Ветра приносили мне глиняные чаши с водой и странно сверкающим кикёином, а также корзины переполненные продуктами и рыбой всех видов. Они никогда не доставляли их мне напрямую, разумеется.
Они оставляли их ровно настолько далеко от штормовой короны, что когда я спускался с горы, чтобы забрать их, я мог ощущать прикосновение внимания Алеуаса и чувствовать запах каштанового дыма в воздухе. Это было заявление как для его соперников, так и для меня.
Мы с Грифоном забрали кусочки нескольких Старейшин, возможно даже их всех, и затем мы объединились с Оводом. И теперь Алеуас тоже заклеймил часть этого союза через свою связь со мной. Каждый раз, когда он отправлял своих культиваторов на гору с чашами вина и корзинами еды на виду у всех, он делал заявление.
Мы с Во́роном одного мнения.
Это не должно было иметь значения. В разумном мире, оно и не имело бы.
Прошли дни, потом неделя. Однажды, когда я ковылял вниз по горе за едой и водой, я нашёл культиваторов отправленных доставить их мне в их зелёных шелках. И напротив них я нашёл ещё троих в лазурных шелках.
Они были так поглощены своим спором, что они не заметили меня, пока я не подошёл почти вплотную, грохот бури и неровный ландшафт маскировали мой подход. Когда они таки заметили меня, мужчина и женщина из Воющего Ветра внезапно замолчали и выпрямились, склонив головы.
— Доброе утро, сэр, — сказали они одновременно, словно я был кем-то, кого стоит приветствовать с почтением. Я нахмурился и провёл рукой по моим волосам, скользким от пота и достаточно длинным, чтобы они попадали мне в глаза пока были мокрыми.
— Что это? — спросил я, и они оба поморщились. Это были первые слова, что я сказал за целые дни, и мой голос прозвучал резче, чем я хотел.
— Извинения, — сказал мужчина, уголком глаз смотря на троицу из Разбитого Прилива, которые в свою очередь осторожно осматривали меня. Я не думаю, что я был особо впечатляющим зрелищем. — Мы просто убеждались, что эти трое не потревожат тебя.
— У Побережья великая репутация, — объяснила женщина из Воющего Ветра, её тон был таким же уродливым, как её взгляд, — и их младшие культиваторы имеют дурную привычку путать репутацию своего города со своей собственной. Они склонны забывать, что они не центр мира, если рядом нет здравомыслящего человека, чтобы напомнить им об этом.
Один из троицы Разбитого Прилива фыркнул: «Помолчи, птичка. Взрослым надо поговорить». — Мужчина и женщина с каждой стороны от него насмешливо свистнули двоице из Ураганных Высот.
Посланник Разбитого Прилива оценивающе посмотрел на меня. Он был высоким, хорошо сложенным под своими лазурными шелками и сильно загорелым. Его тёмные волосы были завязаны густой косой на спине, а его брови были обиты чем-то вроде тонких бронзовых стержней. Он улыбнулся и показал свои зубы, что были зазубренными, как у акулы.
Его глаза горели слабым светом Героического пламени.
Это многое говорило о храбрости мужчины и женщины, что приносили мне еду и воду, что они смогли так долго спорить с Героическим культиватором. Или, возможно, это просто говорило об их уверенности в моей связи с их фракцией.
— Что ты хочешь? — спросил я Героя с улыбкой, как у акулы.
— Я хочу знать, что Иерофант видит в тебе, — сказал он, и протянул мне сложенный лист папируса. Когда я потянулся, чтобы взять его, едкий привкус соснового дыма окутал мой язык. — Как и мой уважаемый Старейшина. Он хотел бы разделить с тобой хлеб этим вечером. Если, конечно, у тебя нет других дел?
В разумном мире, преданность одного избитого Философа не должна ничего значить для тупиковой ситуации между королями и королевами славы.
— Вечером, — согласился я.
К сожалению, это не было разумным местом.
Это был Культ Бушующего Неба.
Обновлено: 13.02.2026