Хилон
Обольский Оратор
У каждого учреждения были свои распорядки повседневных дел – основополагающие механизмы поддержки, которые посторонний наблюдатель не обязательно увидит. Естественно, чем более престижным было учреждение и чем грандиознее были его масштабы, тем более загадочным оно становилось. Была определённая привлекательность в вуали непрозрачного шёлка, и таинственность в силуэтах за тканевой завесой. Но что тогда скрывалось за мраморной стеной? Тайна.
Как мальчишка в безымянной деревушке вдали от любого цивилизованного места, эти завесы были поистине тонкими. Играющие дети и учащиеся студенты свободно общались со своими родителями и учителями, очистка одежды и тел были общими, и та иерархия, что присутствовала, меркла в сравнении с расслоением гордых Греческих городов-государств – не говоря уже о великих культах тайн, что находились в этих городах.
Пока он рос, Хилон точно знал, кто собирает урожай и разделывает мясо, что появляется на его столе. Он знал, кто стирает его одежду, как они это делают, где и в какое время дня. Он знал, кто сделал его одежду, и кто создал глиняную утварь, в которой хранились его вода и вино. Он лично видел, как работает его дом. Они не пытались скрыть это, в конце концов.
Культ Бушующего Неба был совершенно другим зверем. Он гордился своей секретностью, как и все культы тайн, и этот менталитет отражался на каждом уровне его существования. Вплоть до мелочей повседневной жизни.
Хилон проснулся с рассветом. На его уровне совершенствования, как культиватор на восьмом шаге Софического Царства, сон был больше прихотью, чем необходимостью. В течение его сорока с небольшим лет в роли посвящённого Бушующего Неба он провёл самое большое десятую часть этого времени во сне. По его собственному опыту, чем дальше он продвигался через царство мыслящих людей, тем больше его мысли не давали ему спать по ночам, и тем меньше его тело возражало против нехватки сна.
С недавних пор, однако, этот распорядок изменился. Вместо того, чтобы бродить по Каукосо Монс или дикой местности за городом, Хилон проводил свои ночи, оставаясь в своих покоях. Чаще всего он держал под рукой факел и проводил время со свитком папируса и глиняными табличками, но иногда он позволял себе отдохнуть.
Он знал, что он был не единственным, кто изменил свой распорядок. С момента смерти кириоса горные дороги Бушующего Неба и каменные залы были очевидно пустыми после заката.
Никто не хотел быть пойманным снаружи своих комнат, когда Воро́ны выходили на охоту.
Они все страдали недели и месяцы после похорон кириоса, и никто из них не мог сказать и слова об этом – по крайней мере, они не могли сказать это никому, кто мог что-то изменить. Старейшины были на охоте, и любой, кто был пойман в середине их игр, был не более чем несчастной отметкой в списке пропавших. Это знание изводило разум Хилона, утомляя его, и он видел, как эта же усталость отражалась в сердцах и умах его младших. В его собственных сверстниках, старших Философах, чья мудрость могла вызвать фурор в любом другом уголке мира, здесь же, они не стоили даже предупреждения.
Но было бы ложью сказать, что Хилон и его сверстники были теми, кто страдал сильнее всего в этих условиях. Было легко забыть, легко вообще не принимать во внимание, но за пределами пугающего величия Бури, Которая Никогда Не Прекращается, и внешних атрибутов индигового культа, существовали слуги из плоти и крови, что заставляли поворачиваться самые меньшие из колёс. Не культиваторы вроде Хилона и его товарищей посвящённых. Простые мужчины и женщины. Простые рабы в милости мрачных падальщиков.
Хилон выкатился из постели, разбрасывая листы папируса, исписанные вчерашними каракулями, по каждому углу комнаты. У порога его покоев лежал свежий комплект шёлковых одеяний, преимущественно из белой ткани, но пронизанный линиями лазурного и малинового цвета. Старшие члены культа, гении и члены главных семей, носили индиговые одежды. В то время как самые младшие носили чисто белые. Остальные, вроде него, что находились где-то посередине, носили смесь из белого, индигового, красного и голубого, в зависимости от их относительного положения в культе.
Хилон надел культовую одежду, которой не было здесь, когда он заснул, и взял горсть ягод и тщательно разложенного мяса со стола, которых не было здесь, когда он закрыл свою дверь вчера. Рассеяно засунув кусок баранины в рот, он закрыл свою рыболовную сеть и перекинул её себе через плечо, готовый встретить новый день.
Кто-то должен был сделать эти вещи. Это было чем-то, о чём младшие мистики редко задумывались, особенно те, кто пришёл из аристократических семей, но это всё равно оставалось правдой. Слуга должен был прийти в его комнату ночью и тихо забрать его ненужные вещи, чтобы он мог оставить новые на их месте.
Это было настолько очевидно, что оно не требовало даже размышлений. Но в месте, подомном этому, было слишком легко забыть, что шелка не прядут сами себя, а вино не льётся из аметистовых вен горы прямиков в их ждущие чаши.
Философы Культа Бушующего Неба прятались в своих комнатах каждую ночь, пока слуги продолжали работать как обычно. Поворачивая колёса, на которые никто не хотел смотреть. Страдая от жестокости воро́н, потому что у них не было другого выбора.
Было не правильно, что они страдают, и слуги и посвящённые. Но что мог сделать один человек?
Лишь лучшее, на что он способен.
________________________________________
— Полегче, — поправил он мальчика достаточно молодого, чтобы быть его сыном и почти равного ему в культивации, философ среднего ранга в мантии тёмно-лазурного цвета с линиями малинового.
Мальчик напрягся и выпрямился, в противоположность тому, что посоветовал Хилон. Он с опаской оглянулся на него, осматривая его одежду и рыболовную сеть, полную свитков и табличек, что он носил у себя на спине.
— Старший брат? — спросил мальчик, опуская свой меч. Он был вежлив, но не более. Его раздражение от того, что его прервали, было очевидно.
— Твоя поза слишком жёсткая, — пояснил Хилон, подходя ближе. Он заметил мальчика, пока тот тренировался в тени каменного грота, и сразу увидел главный недостаток его подхода. — Дай угадаю – ты пытаешься подражать Песни Меча?
Раздражённое выражение мальчика мгновенно превратилось в выражение рефлекторного оскорбления. Он развернулся и ткнул клинком в грудь Хилона. Хилон дёрнулся на шаг назад и мальчик усмехнулся ему.
— Этот скромный софист благодарит своего мудрого старшего за его попытку наставления, но он, к сожалению, совершил ошибку. Мой стиль – лишь мой.
— Мы оба знаем, что это неправда, — терпеливо сказал Хилон, обходя лезвие меча и тыкая в запястье мальчика. — Опять, твоя поза слишком жёсткая. Ты проделал хорошую работу по имитации последнего шага в долгом и запутанном танце, но ты не знаешь ни один из предшествующих ему шагов, или как их надо соединять. Ты не можешь слышать песню.
— Я сказал тебе...
— Расслабься, — призвал он молодого мистика, наклоняясь ближе, дабы нажать рукой на заднюю часть его колена, чтобы оно рефлекторно согнулось. Когда мальчик прошипел и крутанул своим клинком, он снова быстро отступил от него. — Эти стойки не должны быть такими жёсткими – Песня Меча была названа в честь плавности и грации её движений. Каждый шаг должен содержать часть предыдущего и последующего шага. Непрерывный...
— Достаточно! — сорвался мальчик. Его пневма поднялась, его влияние вырвалось в преддверии истерики. — Достаточно. Мне не нужны советы от писца без клинка, да я и не просил его. Оставь меня.
Хилон критически осмотрел его. Его поза стала лучше сейчас, в момент, когда его гнев почти пересилил его контроль: «Ты пробовал меньше думать над своей формой?»
Мальчик по-совиному моргнул ему. Его пневма закрутилась вокруг него: «Ты говоришь мне перестать думать?»
— Это, похоже, работает против тебя, — согласился Хилон. Губы мальчика приподнялись над зубами, уродливое выражение, что соответствовало его позе.
— Старик, — гневно сказал он, напрягаясь, — давай обменяемся мнениями. — И сразу же, его пневма рванула вперёд вместе с его клинком, неся полный вес его тела за собой, сворачивающийся выпад, который Хилон уже выдел раньше в гораздо более утончённом виде.
Делая шаг в сторону, и позволяя клинку пройти мимо, Хилон с размаху ударил рыболовной сетью, полной историй, в незащищённый бок мальчика.
Воздух вырвался из молодого софиста, а его клинок вылетел из его рук, кувыркаясь по траве, пока сам мальчик полетел через тёмную рощу и отскочил от лица Каукосо Монс с неприятным треском. Хилон поморщился. Слегка слишком сильно.
— Ты знаешь, почему это не сработало? — спросил он мальчика, наклоняясь рядом с ним и кладя меч вне его досягаемости.
Молодой мистик, качаясь, поднял на него голову, его глаза были не сфокусированными от удара по его голове.
— Не торопись, — сказал ему Хилон.
Мальчика вырвало на траву между ними.
Более чем "слегка" слишком сильно. Ему следует учесть это в будущем.
— Шы мой ста'ший — невнятно пробормотал мальчик, как только он закончил избавляться от своего завтрака. — Сильнее. Быс'рее.
— Едва ли. — Он покачал головой. — Я никогда не был бойцом. Но мне и не нужно им быть, когда я знаю, что ты собираешься сделать ещё до того, как ты это сделал. Ты слишком жёсткий – и это делает тебя очевидным для оппонента, который знает куда смотреть.
— Но Песня Меча...
— Песня Меча может использовать выпад вроде этого, — согласился Хилон, — но она будет использовать его только как часть цепи атак, и её оппонент не сможет увернуться от него так же легко, как это сделал я, потому что она учла бы это раньше. Каждое движение подпитывает следующее и подпитывается предыдущим. Это простой стиль, когда ты смотришь на отдельные шаги, но вместе он необъятно глубок.
Мальчик заставил себя встать на четвереньки, морщась и щурясь от тошноты. Он потянулся дрожащей рукой к своему клинку, и Хилон направил его ладонь к рукояти.
— Я не знаю всего стиля, — наконец признал он, частично пристыженно и частично ужасно раздражённый. — Только кусочки.
— Тогда тебе лучше пойти искать что-то ещё, — посоветовал ему Хилон. — Это не тот стиль, который хорошо послужит тебе лишь кусками. Тебе нужна целая картина.
— Откуда ты знаешь? — потребовал мальчик, снова гневаясь. — Как ты можешь быть экспертом, когда ты даже не носишь меча?!
Это был детский гнев, детская печаль. Безнадёжное, бессильное раздражение, доведённое до преждевременного пика напряжением, от которого страдал каждый мистик культа со времени смерти кириоса. Мальчик был гением для своего возраста, но этого было недостаточно. Он хотел стать сильнее. Достаточно сильным, чтобы он мог чувствовать себя в безопасности, пока спит по ночам.
Несколько недель назад Хилон, возможно, даже не потрудился бы говорить с ним. Он был трагичной картиной, но на этой горе, кишащей культиваторами, в них не было недостатка. Каждый день был новым конфликтом, новой серией взлётов и падений. Раньше он покачал бы головой, возможно, произнёс тихую молитву за мальчика и пошёл бы дальше. Не то, чтобы у него были какие-то советы, которые стоило давать, в конце концов.
За исключением только, возможно, последнее заявление не было правдой.
— Я не эксперт, — сказал он, и когда мальчик начал готовиться выражать свою ярость, он продолжил, — но я видел эксперта в действии, и я ясно помню, как это выглядело. И я могу отличить любителя от мастера – и прямо сейчас, ты не являешься ни одним из них. Ты только притворяешься.
Плечи мальчика поникли: «Я понимаю, — пробормотал он. — Этот скромный софист благодарит старшего за его наставления». — Он заставил себя встать на шаткие ноги и начал ковылять прочь к вырезанной в камне дороге, что вела к поместьям, что он разделял со своими молодыми гениями.
Хилон нахмурился, пока наблюдал за ним. Это не то, как он хотел чтобы всё закончилось. К сожалению, он действительно не был боевым экспертом – его едва ли можно было назвать даже новичком. Что ещё он мог сделать?
Рыболовная сеть на его спине была подозрительно тяжёлой. Он напряг челюсть и сделал свой выбор.
— Подожди, младший брат, — позвал он его, и мальчик нехотя остановился. Мгновение спустя он дрогнул и неуклюже поймал рулон папируса, что Хилон кинул ему. Хилон поморщился, удар по голове, точно. Ему, наверное, просто стоило передать его ему в руки.
— Что это? — спросил мальчик, когда он смог нормально схватить папирус, щурясь на символы, выбитые на его поверхности. Клинок цвета фуксии под выцветшим солнцем цвета крови.
— "Целая картина", — сказал Хилон, снова идя вниз по горе. — Если ты действительно хочешь стать второй Песней Меча, изучи его. Это история людей, что она изучала в твоём возрасте.
— Что... Но это... — заикаясь пробормотал мальчик, пока Хилон шёл в сторону города Олимпии. — Спасибо, старший! — он, наконец, выкрикнул. Хилон улыбнулся и слегка помахал на прощание.
Это была бесценная история. И он будет по ней скучать. Но это нормально. Она никогда не предназначалась для него, в конце концов.
Его рыболовная сеть была титаническим весом на его спине, но она стала легче, чем она была пару недель назад.
И она становится легче с каждым днём.
________________________________________
Если он хочет стать предметом вдохновения, а не просто его носителем, ему нужно стать человеком, о котором стоит рассказывать истории. Чтобы продвинуться дальше, ему нужно улучшить себя во всех отношениях. Тело, разум и душа. Это была ещё одна из тех очевидных истин, о которых слишком часто забывали.
Хилон был учёным в гораздо большей степени, чем он был атлетом, и он хорошо это знал. Но это никогда не измениться, если только он сам не изменит это.
Здесь были бесчисленные возможности, предлагаемые членам Культа Бушующего неба, будь то лекции или спортивные площадки и оборудование. Величайшая из этих возможностей, однако, предоставлялась только высшему эшелону культа, частью которого Хилон едва был, благодаря своей скромной культивации и десятилетиям, что он провёл добросовестно трудясь как ученик Бушующего Неба.
И хотя массы никогда не смогут ступить на его святую землю за всю свою жизнь, привилегированным членам индигового культа Города Полу-Шага была предоставлена непревзойдённая возможность использовать Олимпийский Стадион для своих боевых занятий.
Будь то спортивная подготовка к легендарным играм, что будут проводиться на стадионе лишь через пару месяцев, или более смертельный вид практики, неподходящий для тесных дворов и ненадёжных плато на горе, стадион был открыт лишь для немногих. Поэтому, несмотря на то, что он был подобен муравью среди голодных львов, несмотря на то, что каждый день на него презрительно смотрели Героические культиваторы, что скоро будут соревноваться, и старшие Философы, что посвятили себя боевому пути, Хилон каждый день шёл сюда, и каждый день он доводил своё тело до болезненного предела изнеможения.
Это было меньшее из того, что ему нужно было сделать, если он когда-нибудь хочет стать человеком, о котором стоит рассказывать истории.
Солнце было высоко в небе, когда он, наконец, добрался до своего обычного места в уединённом углу стадиона рядом с трибунами. Это было достаточно далеко от немногих великих культиваторов, что уже тренировались, чтобы он не мог наступить никому на ноги, и чтобы никто не мог наступить на него в ответ.
Он позволил своей рыболовной сети упасть на песок и развернуться, большинство свитков и табличек остались на месте, но один укатился. Он не стал идти за ним и начал разминаться. Он подберёт его позже...
Бестелесная рука, что была также невидима для его глаз, как она была очевидна для его культиваторского чувства, подняла свиток и положила его на вершину остальной кучи. Хилон моргнул, и повернулся к источнику конечности из пневмы.
Укрывшись в тенях, отбрасываемых пустыми трибунами, знакомые алые глаза младшего философа смотрели на него.
— Грифон? — пробормотал Хилон в изумлении. Что он здесь делает? Он просто не мог быть среди тех, кому разрешён вход – он ещё даже не прошёл свои обряды. Как он сюда попал?
Молодой человек лениво улыбнулся и размял плечи, поднимая левую ногу, а затем правую в лёгкой разминке.
— Снова здравствуй, старший, — поприветствовал его предполагаемый алый сын и тут же проявил ещё двадцать девять рук своего жестокого намерения. — Прошло довольно много времени. Что привело тебя в мои владения?
— "Твои владения", — повторил Хилон и не смог удержать себя от усмешки на такую наглость. — У тебя есть смелость, младший, это я признаю. — Ничего кроме неё, он полагает. Не похоже чтобы кто-то ещё заметил его присутствие, а если они и заметили, то им было всё равно. — Если ты хочешь знать, я пришёл сюда, чтобы культивировать массу, соответствующую моей добродетели.
— Какое совпадение, — приятно сказал красноглазый философ. — Я тоже. Стоит ли нам обменяться мнениями?
Тридцать рук бесформенного намерения протянулись к нему, и затем к ним добавилась ещё одна рука мальчика из плоти и крови. Хилон покачал головой, но всё равно протянулся к нему и хлопнул по ладони алого сына.
— Один раунд, — уступил он. — Но знай: я сегодня уже потряс череп одного младшего. Я не хочу слышать твои жалобы, когда я сделаю тоже и с твоим.
Грифон ухмыльнулся.
— Конечно, старший брат.
Обновлено: 13.02.2026