Молодой Грифон
Сорея вернулся к нам до заката, кружа над берегом по нашему правому борту. Добродетельный зверь вскрикнул один раз, чтобы привлечь наше внимание, и нырнул обратно за приморские холмы, исчезая из нашего поля зрения.
— Стоп, — приказал Сол, и каждое весло остановилось. Благоприятные ветра Скифаса исчезли из наших парусов, словно их никогда и не было. Наши скромные морские псы ждали команд с мрачной решимостью. — Мы спускаемся здесь.
— Мы не можем оставить корабль! — запротестовал один из мужчин.
— Конечно, не можем, — согласился я. Несколько чумазых моряков развернулись, чтобы посмотреть на меня на другом конце корабля. Под моими исцеляющими руками грудь Овода медленно и слабо поднималась и опускалась. — Мы спускаемся здесь. Вы десять берёте этот прекрасный корабль и уводите его в более добрые воды.
— Но, žibùtė...
— Мы не можем...
— Хватит лаять псы. — К сожалению, у меня не было свободной руки, чтобы махнуть им. Тело старого философа представляло собой кошмарную массу ожогов и почерневшей плоти. Дочь Оракула принесла мёд из-за границ жизни и смерти, но его хтоническая природа не делала его всеисцеляющим. Мы всё равно нанесли его, и с тех пор я делал всё, что мог, с тем, чему Анастасия научила меня.
Это не было достаточно. Даже близко не было. Мои глаза сузились, не фокусируясь на том, что сейчас передо мной, пока я прослеживал мою пневму через потрёпанное тело старика.
— Плывите в другой город, — сказал Сол, возвращая их внимание к себе, пока он с усилием поднимался на ноги. — На север или юг. Это не имеет значения до тех пор, пока вы не здесь. — Корабль накренился, когда он сместил свой вес.
С тех пор, как я встретил его, Римлянин всегда ходил, словно с ярмом на плечах. Эта его привычка не изменилась, когда он сбросил свои рабские цепи. Это также было частью причины, что убедила наших спутников в его "возвышенном" положении. И теперь это ярмо на его плечах было столь же физическим сколь и метафорическим. Когда он встал, корабль двинулся, словно более великий вес сместился с ним, потому что более великий вес действительно сместился. Плечи Римлянина напряглись, мускулы всего его тела натянулись от напряжения, когда Римлянин боролся с давлением, что пыталось опустить его.
— Сэр, — укладкой сказал один из моряков. У него был странный акцент, уроженец Анатолии, скорее всего. — Что если вам снова понадобится корабль? И если он понадобится срочно, разве не будет лучше, если мы причалим его здесь?
— Нет. — Голос Сола был ровным. Не опасным, но с обещанием опасности, если его ослушаются. Позади меня на палубе, Атлас поднялся, чтобы соответствовать своему наезднику. Чёрный жеребец возвышался над моряками. — Если наша нужда будет срочной, то это будет означать, что нас нашли. Вас всех убьют в мгновения ока, в таком случае.
— Мы можем спрятать его на виду, — предложил другой морской пёс, у него были грубо подстриженные светло-каштановые волосы на голове и щеках, но он оставил свою бороду и усы расти свободно. — Мы можем снять его паруса и провести его в ночи.
— Я знаю старуху в доках, что "делает краску", — упрашивал Римлянина другой пёс. — Мы можем дать ему свежую покраску, заставив его выглядеть совершенно новым, а потом причалить его в одном из волноломов горгоны, и никто ничего и не узнает...
— Дюжины людей видели, как мы поднимаемся на борт прошлой неделею, — просто сказал Скифас. Морские псы обменялись осторожными взглядами.
— Уважаемый Герой, — с острожным уважением произнёс один из них. — Культиваторы и рыбаки... они живут в разных мирах...
Скифас оборвал его: «Если Тиран спросит, они вспомнят. И они заговорят. И вас найдут».
— Если мы...
— Не имеет значение, как хорошо вы замаскируете корабль, — сказал Сол, качая головой и подходя к поручню. Он с некоторым усилием поднял ногу и поставил её на поручень, дерево застонало под ним. — Сорея найдёт вас, если вы будете нам нужны. Если он прилетит к вам, просто следуйте за ним. Он приведёт вас обратно к нам. — Его слова не допускали дальнейших аргументов. Его тон бросал вызов любому человеку попробовать оспорить его.
— Что если птица не достаточно быстрая? Что если она мертва, если Тиран найдёт вас? — грязный мальчишка-пират посмотрел на Сола. В отсутствие Хабура, он занял его место, делая всё, что мог, чтобы восполнить его потерю. Его лицо было почти таким же красным, как и его волосы. — Как мы узнаем?
— Если наша нужда настолько срочная, то будет лучше, если вы не узнаете, — откровенно сказал Римлянин. — Если Полизалос найдёт нас, он сожжёт весь портовый город дотла – включая всех вас. Даже лучший корабль – это всего лишь дерево и ткань, в конце концов.
Эос опасно накренился, когда Сол встал на поручень, его носовая фигура почти коснулась воды, а затем он резко подпрыгнул обратно, когда Римлянин прыгнул в море. Звук его удара о воду был в разы сильнее, чем он должен был быть, словно кто-то бросил валун в море вместо человека. Скифас последовал за ним, перепрыгивая через поручень и беззвучно погружаясь в море.
— Я понесу его, — проинформировал я дочь Оракула, всё ещё нависавшую над Оводом. Её алые глаза дрогнули, вместе с её сердцем, но она кивнула и тоже перепрыгнула через поручень.
Поднимая Овода руками моего намерения, я оглянулся на наших морских псов. Они боролись с собой, это было видно. Лишь в полу шаге от агонии.
— Высокомерные собаки, — хмыкнул я. Некоторые из них дрогнули. Пиратский мальчишка сжал кулаки, мятежно глядя на меня. — Мы будем в порядке без вас. Считайте это погашением своих долгов, и последним предложением, что вы получите от любого из нас, – возьмите свою свободу и уходите. Старик был достаточно мудрым, что вернуться домой во второй раз, когда мы сказали ему. Следуйте его примеру. Живите.
Я остановился у борта, осматривая наших зверей. Атлас неподвижно стоял на палубе, его глаза не отрывались от волн между нами и берегом. Для лошади он был на удивление выразительным. Я мог видеть, как его настроение становится хуже с каждой секундой. Его грудь лихорадочно расширялась и сжималась, его ноздри раздувались и выпускали пар.
— Высадите лошадей в Крокосе, — решил я. — Они найдут свою дорогу оттуда. — И затем я переступил через поручень с Оводом за собой.
Я быстро поплыл к берегу, бессознательное тело Овода покачивалось на плоту из рук панкратиона, что я сделал для него, чтобы солёная вода ещё сильнее не раздражала его ожоги. Каким-то образом, я не был последним, кто достиг берега. Скифас вышагивал по песку, пока Селена сидела, подтянув колени к груди, оба из них смотрели на волны и далёкий Эос с растущим беспокойством.
Когда Скифас уже выглядел готовым нырнуть обратно за ним, человек, о котором все беспокоились, вышел из волн.
Вышел, он был слишком тяжёлым, чтобы плавать.
Сол прошёл мимо меня и Овода, и закатные лучи скрестили наши тени. Я слабо нахмурился.
— Наверняка легионы научили тебе плавать, — сказал я через секунду. Он бросил на меня уродливый взгляд и пошёл дальше.
Сорея позвал нас. За холмами, но достаточно близко.
— Ну ладно. — Сол провёл рукой через свои мокрые волосы, зачёсывая их назад. — Давайте исправим это.
________________________________________
Как посвящённый Розовой Зари, я видел мою долю ужасных ожогов – и испытал их сам тоже. Я знал эту мучительную агонию так же хорошо, как и моё имя, и видел людей, что умирали от них, несмотря на все усилия опытных целителей, просто потому что огонь забрал у них слишком много. В конце концов, некоторые ожоги зажили, а другие можно залечить с помощью масел и хорошей удачи.
Но не эти ожоги.
Мы нашли Анастасию в тенистой еловой роще, её глаза были подняты к небу, где кружил Сорея. Она мягко свистела, скромный ответ на каждый крик орла, и её культиваторское чувство почти коснулось меня до того, как я заметил её. Её глаза сразу же обратились к нам, любопытные и горящие ярко-зелёным огнём.
— Грифон? Что это?..
Кислотные волны её влияния коснулись тела Овода за мной, и её глаза сверкнули во тьме наступающих сумерек. Мгновением спустя она была позади меня.
— Полегче! — прошипел Скифас, осматриваясь вокруг каждым доступным ему чувством. Мы были достаточно далеко от города Олимпии, чтобы я не мог почувствовать ничего в нём, но это не обязательно означало, что другие не могли почувствовать нас. Хватка Тирана была длинной, в большинстве случаев, по крайней мере.
— Это Сократ? — спросила Анастасия. Его повреждения были настолько серьёзными, что это был справедливый вопрос. Я кивнул, и она добавила свои руки к моим. Мгновенно она поморщилась. — Я слышала слухи, но это...
Я моргнул, поднимая глаза от моей работы: «Слухи?»
— Можешь ли ты исцелить его? — спросил Скифас Едкую Королеву, напряжённый, но полный надежд.
— Если бы это был кто-либо ещё, я бы сказала, что это невозможно, — сказала она, садясь на грязь и вытаскивая инструменты своей работы из складки своих шелков. Она один за другим вытаскивала деликатные медицинские ножи и осторожно клала их в мои руки панкратиона. — Ожоги вроде этих должны были убить его на месте. Но если слухи верны, и, похоже, что они верны, то он выживал в таком виде в течение дней. Если это Овод... то возможно.
— Какие слухи? — снова спросил я. Анастасия нахмурилась.
— Эти слухи. — Она кивнула на обугленного старика, кладя в мои целительные руки последний из её медицинских ножей, и положив свои ладони на его сердце и лоб. — Слухи, что Тиран Полизалос и Овод поссорились и едва не сожгли часть поместий Бушующего Неба, принадлежавшую Алому Городу, в процессе.
— Как это могут быть лишь слухи? — надавил я, с растущим подозрением. — Почему весь город не в огне?
Анастасия посмотрела на меня прикрытыми глазами, глубоко в своих исчислениях: «Почему он должен быть?»
Я почувствовал гнев, растущий в моём сердце.
Старик был лжецом.
— Как мы исправим это? — спросил я моего наставника в целительстве, подавляя мою ярость. — У него нет здоровой кожи для пересадки и повреждения слишком серьёзны для чего-либо ещё. Просветите этого скромного софиста – если не бальзамом и не пересадкой, то как нам исцелить этого человека?
— Для этого случая, пересадка является единственным способом, — сказала она, аккуратно проводя своим медицинским ножом по почерневшему участку кожи. Я внимательно смотрел за ней, и затем повторил за ней каждой моей рукой панкратиона, в которую она вложила тонкий как перо обсидиановый нож. — Пожертвование будет необходимо.
Комментарий о том, что кожа Скифаса была слишком нежной для грубого тела Овода, оказался на кончике моего языка прежде, чем я это осознал. Я проглотил его обратно. Вкус его был отвратительным.
— Если я должен, — сказал я вместо этого, но Героиня лишь вздохнула и покачала головой.
Анастасия засунула руку в складку логики в своей ониксовой мантии и произнесла мрачную клятву.
— Во-первых, не навреди.
И из этой парадоксальной логики, она достала труп из своей мантии.
Скифас выругался себе под нос и отшатнулся от тела. Я осмотрел его: мужчина, сморщенный и сгорбившийся после смерти, по виду достаточно старый, чтобы соответствовать возрасту Овода, но культивация могла сделать его на несколько веков старее или младше, насколько я мог судить по виду. Я положил руку из крови и плоти поверх его сердца, пропуская мою пневму через труп. Семьдесят восемь лет.
Вскоре я нашёл и причину его смерти. Удушение – источник, отравление болиголовом.
— Ты готов учиться? — спросила меня Анастасия, с намереньем горной кошки, готовой к драке.
Весь мир – потускневшее железо.
— Всегда — ответил я, и направил мои клинки на труп.
________________________________________
Мы закончили нашу работу, когда Овод, наконец, проснулся. Уже была ночь, и звёзды ярко сияли над еловым лесом. Было приятно прохладно, даже по смертным стандартам. Разительная разница по сравнению с леденящим холодом северной Фракии.
Сократ с неохотой вернулся в мир живых. Как только он открыл глаза, он тут же нахмурился и сел.
— Не стоит, — приказала Анастасия, аккуратно положив обе руки на его замотанные в бинты плечи. Старый философ хмыкнул и стряхнул её, словно она была оводом, а не он.
— Я в порядке, девчонка. — Он размял плечи, напряг пальцы и стопы, и поморщился, пока осматривал нашу работу. Наши одежды были испачканы его кровью и полосами угля, которые оставила его обгоревшая кожа. Старик напротив, был замотан с ног до головы в ткань. Словно Египетский труп.
Сократ оттянул один из бинтов, игнорируя возмущение Анастасии. Его глаза сузились.
— Чья это кожа?
— Теперь твоя, — ответил Скифас, смотря на нас с ветки самого высокого дерева в роще. В ночи, его глаза выглядели как пара отдалённых планет.
Овод усмехнулся и засунул палец под нить, коей мы пришили к нему кожу. Он попытался оттянуть её.
Я ударил его правдой моего жизненного опыта –
Титан для Олимпийца – это то же самое, что Олимпиец для Человека.
Старшее поколение берёт младшее поколение в руки. Тебя разрывают на части, конечность за конечностью, ещё до того, как ты сказал своё первое слово. Ты кричишь так громко, что из их ушей течёт кровь, а небеса трясутся за их телами, но этого не достаточно, чтобы разбудить твою убитую мать. Этого не достаточно, чтобы утихомирить гневное сердце Матери.
Титаны поглощают тебя по одной конечности за раз. Они вгрызаются в твои органы и разрывают их, словно перезрелые фрукты. Они вскрывают твои кости и высасывают из них костный мозг. Они раздавливают лёгкие в твоей груди, чтобы заглушить твой плач.
– и затем я ударил его в рот.
Спина Сократа врезалась в грязь. И у меня было мгновение секунды, чтобы насладиться колющей болью в моих костяшках, прежде чем тысяча тысяч шепчущих правд его риторики полетели в мою сторону и ударили меня, словно пинок осла.
Я пробил собой стволы четырёх елей, прежде чем моя инерция ослабла достаточно, чтобы пятая смогла остановить меня. Окутанные тканью ноги появились в моём размытом зрении, и мокрая красная рука схватила меня за волосы. Овод поднял меня на уровень своих глаз, выглядя так же раздражённо, как и всегда. Даже моим размытым зрением я смог увидеть кровь, текущую из его разбитой губы. Я слабо усмехнулся.
— Что это было? — яростно потребовал Овод, действуя так, словно он не был на границе смерти всего пару часов назад.
— Если я атакую тебя разумом, то ты просто отмахнёшься от меня, потому что разум – это твоё владение, — объяснил я, массируя руками панкратиона место на бедре, куда он меня пнул. Кость треснула, но не сломалась. — Но если я наводню тебя манией, то даже великому Сократу понадобится мгновение, чтобы отделить себя от безумия. По крайней мере, пока ты не выработаешь к нему терпимости – словно к чаше вина. Не так ли?
Бакхус владел безумием, но из-за его природы было трудно представить себе, как такая способность выглядит. Элементы были довольно просты в сравнении: огонь обжигает и ослепляет, и его мог создать любой смертный человек. Ветер был невидим глазу, но его можно было услышать и почувствовать. Но что насчёт безумия? Как покойный кириос Бушующего Неба мог ударить безумием так же, как я бью руками моего намеренья? Как он мог омывать своих врагов безумием так же, как я могу моим огнём?
Это было невероятно трудно осознать.
Но я начинал понимать.
— Ты паразит, — вынес мне свой приговор Учёный.
— И ты лжец, — ответил я тем же.
— Я лжец?
— «Полизалос покинул свои владения. В Олимпии не осталось ни одного безопасного места». — Повторил я его бредовые слова, насмехаясь над ним, даже когда он бросил меня на землю. Я поймал себя руками панкратиона и встал. — Ты заставил нас думать, что он вышел на тропу войны. Ты заставил нас думать, что он идёт за нами. Ты солгал.
— Он покинул свои владения, когда статуя девчонки впервые разбилась. Он пришёл за мной, и заставил меня повторить ему всё, что я сделал. И у меня не было выбора, кроме как терпеть это, потому что я был достаточно глупым, чтобы заверить его, что его дочь будет в безопасности рядом с вами двумя. Каждое моё слово было правдой. Ничто из того, что я сказал, не было ложью.
Овод скрестил перевязанные руки над перевязанной грудью и усмехнулся мне.
— Или такая правда тебе не нравится, мальчишка?
Это мои руки сделали его снова целым, и это мои руки могут снова сломать его.
— Ты разорвёшь свои швы, если не отдохнёшь, — предупредила Анастасия философа, хотя она всё равно поддерживала безопасное расстояние от него, пока шла через обломки, оставшиеся после моего недолгого полёта, чтобы сесть рядом со мной. Обжигающее тепло прошло через моё тело, собираясь в моём бедре, где Овод ударил меня. Отдалённо, словно только вспомнив, она сказала мне. — Ты вырезал новые каналы, пока вас не было.
Я проследил каналы, оставленные звёздным костным мозгом месяцы назад, и понял, что она права. Они снова изменились. Теперь они были более связанны друг с другом, теперь каждый канал был соединён. Более совершенная сеть.
Похожая на колесо.
— Я растянул правду, это я тебе признаю, — признался Овод, сев и скрестив ноги напротив меня и раздражённо тря бинты на своих бёдрах. Он не оторвал их, однако. — Но скажи мне вот что: побежала ли девчонка обратно к своему отцу?
— Да, — ответил Скифас, шепоток, который мы все могли слышать, несмотря на то, что он всё ещё был на отдалённом дереве.
— Тогда всё в порядке. Девчонка упряма и глупа, и, благодаря вмешательству стариков, сильнее, чем она имеет на то любое право, но она всё ещё девчонка. Мои раны напугали её и мысль, что её отец может сделать с любым из вас, если он вас поймает, напугала её ещё сильнее. Она бы упёрла свои пятки в землю и сражалась бы со мной на каждом шагу, если бы я попытался привести её обратно к её отцу честным путём, но так, она побежала к нему сама.
— Ты убедил Старого 'Залоса подождать, — сказал я, нутром чувствуя, что это была правда. — Он сжёг тебя, но он не убил тебя. И он не покинул гору, только свою комнату.
Сократ пожал плечами: «Даже это было пыткой для него. Он ненавидит оставлять свою жену без присмотра».
— Ты знал, что мы не повернём корабль, — продолжил я.
— Я надеялся, что вы повернёте.
Я хмыкнул: «Ты играл нами».
— Иногда, даже если ребёнок знает, что что-то является справедливым и правильным, он всё равно не сделает это, пока он не подумает, что это его идея.
Овод убедил нас, что вся Олимпия стала опасной зоной, что разгневанный Тиран может скрываться за каждым углом. Он заставил нас думать, что никто из нас не в безопасности от Полизалоса – и по ассоциации, никто из людей, с коими мы были связанны в Олимпии тоже. Любой, с кем мы говорили, может быть использован, чтобы найти нас.
И сделав это, он совершил ошибку.
— Ты ошибся, мудрец.
— Правда что ли? — Овод помахал мне рукой. — Просвети меня тогда.
— Ты сделал предположение, которое, справедливости ради, сделали и гораздо более великие люди, чем ты. Но только потому что ты находишься в возвышенной кампании, не делает тебя более правым.
— И что это за предположение?
Я наклонился к нему.
— Ты предположил, что я более безумный из нас двоих.
Я наблюдал, как нахмурились его брови и сжались его губы. К его чести, ему потребовался только короткий момент смущения, прежде чем его озарило понимание.
Учёный резко поднялся на ноги.
— Где мальчишка?
Я похлопал руками из плоти и крови, а когда этого оказалось недостаточно, я похлопал ещё тридцатью руками моего намерения.
— Ты сыграл нами, как лирой, старик, — похвалил я его, пока понимание медленно прояснялось на лице Анастасии. Она задавалась вопросом об отсутствии Сола, но она не озвучивала свои подозрения до сих пор. — Ты устроил такое шоу, вложил такую ужасающую картину горюющего отца в наши головы, что мы просто не могли не поверить тебе. Селена была настолько напугана идеей того, что её отец сделает с неповинной душой тоже, что он сделал с тобой, что она пошла напрямую к нему.
Пневма Овода поднялась. Я безжалостно улыбнулся панике и ярости на его лице, возвращая ему мои собственные. Волны нашего влияния врезались друг в друга, ревя, как приливные волны.
— Сол был достаточно безумен, чтобы винить себя за то, что позволил девчонке прокрасться на корабль в первую очередь, — продолжил я, моя улыбка расширялась с каждым словом, пока в конце, она стала не более чем приятным оскалом. — Он взял твою смерть на свои плечи. И так, чтобы избежать дальнейших жертв, он пошёл с ней. Чтобы торговаться.
— С Полизалосом? — прогремел Сократ, сотрясая деревья.
— Нет, — ответил ветер. Над нами Скифас мрачно смотрел в направлении далёкого Города Полу-Шага. — С Алеуасом.
Тиран за Тирана.
Обновлено: 13.02.2026