Глава 127 — 1.100 [Николас Этос]

Абсолютный Клинок, Николас Этос И не возвращайся, пока не найдёшь что-то, чем стоит поделиться – жену, товарищей, твою страсть. Спутники Нико питали изрядную долю своих опасений и сомнений в преддверии его свадьбы, его жена не была исключением. Они готовили себя к бою, собирая любые материальные преимущества, что они могли получить, закаляли свои сердца и стискивали зубы, когда Эос снова вышел в воды Ионического Моря спустя столько лет простоя. И почему нет? Даже у Нико были свои опасения – и Алый Город всегда хорошо обращался с ним. Было что-то в том, чтобы плыть навстречу заходящему солнцу, дальше на запад, чем любой цивилизованный Грек когда-либо пытался, и знать, что Дэймон Этос ждёт тебя на том далёком берегу. Будь ты Смертным или Героем, перспектива была тревожной. Но Нико был благословлён в более чем одном отношении, и друзья, которых он приобрёл, были истинными. Они последовали за ним несмотря на свои сомнения, и Ифис, в конце концов, согласилась на свадьбу. Когда всё было сказано и сделано, сюрпризом было не то, что всё закончилось катастрофой. Это было то, как оно всё развалилось. И из-за кого. • В некоторых отношениях, было проще оценить человека, наблюдая за миром в его отсутствие. • Дни шли мучительно долго. До Олимпийских Игр оставалось больше полугода, когда Нико и Ифис обменялись кольцами. Теперь до них оставалось едва ли больше трёх месяцев. В некоторые дни ему казалось, будто он никогда и не уходил. Простыни на его кровати были теми же, гимнасий был таким же буйным, как и в его воспоминаниях, и бани, каким-то образом, всё ещё были заняты теми же стариками, в независимости от времени дня или ночи. Ужин был таким же, как он помнил. И он всё ещё мог назвать имена почти всех рабов и мистиков в поместьях. Он запомнил новоприбывших в первую неделю. Но в другие дни было болезненно очевидно, что Розовая Заря, которую Лио оставил, была не той же Розовой Зарёй, что Нико помнил. — Нико! Таум раздражённо выдохнул, но засунул свой одолженный меч обратно в ножны и закончил их дневной обмен мнениями. Будучи одним из самых больших членов их группы, и, безусловно, самым неугомонным, Герой четвёртого ранга решил начать обучаться владению клинком, чтобы скоротать время. Это не было его любимым оружием, и это значило, что для него было абсолютно честно бросать вызов любому, кто носил одеяния Розовой Зари. По его мнению, по крайней мере. Нико наклонил голову и протянул свой собственный клинок в притворном приветствии. Грузный Герой махнул ему: «Иди уже. Я пойду посмотрю, есть ли кто-нибудь готовый сразиться в спортзале». — Только полегче, — упрекнул его Нико. — Единственные люди здесь на твоём уровне – это мы и мои тёти и дяди. Ты распугаешь всех остальных, если продолжишь в том же духе. — Я не хочу слышать это от тебя, — сказал Таум, многозначительно гладя за плечо Нико на мальчишку, что бежал к ним. У Мирона всё ещё были ушибы. — Кузен, — поприветствовал Нико мальчишку, который скользил по поверхности замороженной реки, что текла свободно ещё несколько часов назад. — Я тебе не мешаю? — спросил десятилетка, тяжело дыша и положив руки на колени. Зная его, он бежал сюда от самого восточного горного хребта. Его голубые глаза украдкой метнулись к удаляющейся спине Таума. Нико улыбнулся и взъерошил его волосы: «У меня всегда есть время для моего милого маленького кузена». — Мирон надул щёки и ударил его по руке. — Я не милый, — мило запротестовал он. Он выпрямился и надул грудь. Стоя в полный рост, его макушка едва доставала до нижней части груди Нико. Разница в пять или шесть рук. — Ты очаровательный, — прямо сказал Нико. Его кузен нахмурился. — Если бы твоя мать не была такой яростной, то я бы беспокоился за твою чистоту около старших сестёр культа. Готов поспорить они предлагают тебе обменяться советами день и ночь. — Откуда ты?.. — Мирон покачал головой, возвращаясь к тому, зачем он сюда пришёл. Серьёзность охватила его, выглядя совершенно неуместно на его ангельском лице. — Достаточно. Я готов к следующему уроку. Нико вздохнул и сел на поверхность замороженной реки. Его младший кузен повторил за ним, скрестив ноги и выпрямив спину. — Ты не мог овладеть этим так быстро, — сказал он, хотя он уже научился не сомневаться в абсурдных вещах, что его кузен говорит ему, за последние пару месяцев. — Мне потребовались месяцы, чтобы сформировать первую. Только не говори мне, что ты снова не спал всю ночь. — Ладно. Я не скажу тебе этого. — Наглый маленький паршивец. Покажи мне тогда. Мирон быстро кивнул и закрыл глаза, часть его тела расслабилась, пока его пневма стабильно поднималась. Это был тёплый день, и первые признаки весны уже были видны. Нико отказался от алых шелков Молодого Аристократа Розовой Зари и вместо этого носил бронзовую броню и кожаную одежду, что стала ему гораздо привычней после лет, что он провёл в море. Алый шарф был самым меньшим из того, что он мог использовать для обозначения своего статуса, и потому это было всем, что он носил. Мирон же носил белые шелка с замысловатой алой отделкой, что обозначали его как старшего члена культа, хотя они уже стали потрёпанными и грязными. Они уже явно нуждались в стирке. Нико задумался, сколько времени прошло с тех пор, как его кузен принимал ванну. И если уж на то пошло, он задумался, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз ел или разговаривал со своими родителями. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз спал. Десятилетний мальчишка сделал медленный, глубокий вдох и задержал дыхание. И продолжил держать его. Затем он открыл свои глаза и, не выдыхая первый вдох, он вдохнул второй раз. Невозможный подвиг. В лёгких было только так много места, в конце концов. Но в данном случае, первый вдох не остался в лёгких. Кузен Нико не знал, что такое дыхание охотничьей птицы ещё несколько недель назад, и он уже сформировал первую пневматическую камеру внутри своего тела. — Сколько ты можешь удерживать его? — спросил он, наклоняясь вперёд. — Столько, сколько пожелаю. — Тебе не нужно преувеличивать, кузен, — сказал он мальчишке, постукивая костяшками по его лбу. — То, что ты вообще смог это сделать уже впечатляет. То, что ты способен говорить при этом – это следующий шаг, и ты уже покорил и его тоже. Тебе нечего стыдиться. Просто будь честен со мной. — Я уже честен с тобой, — настаивал Мирон. — Да неужели? — что ж, это не то, чтобы он сам был сильно лучше в его возрасте. Молодой и желающий угодить, и ещё более желающий проявить себя. Это не повредит немного подыграть ему. — Просвети этого скромного софиста тогда. Почему ты не удерживал его в течение своего пути сюда, в таком случае? Дыхание охотничьей птицы было манипуляцией пневмой в её самом первичном, базовом виде; это была техника дыхания, которая позволяла культиватору сохранить своё жизненное дыхание в камерах внутри своего тела, как это делал орёл. Путём вырезания полостей в своём теле они создавали дополнительное место, в котором можно было сохранить ещё один вдох, или два, или три, или больше. Каждый вдох был топливом для проявления добродетели. Каждый вдох был жизненной силой в её чистейшей форме. Если культиватор без пневматических камер может создать копьё из огня и света в своей ладони, используя силу одного вдоха, тогда культиватор с восемью камерами может за то же время создать девять таких копий: одно – используя воздух в своих лёгких, как это сделал первый культиватор, и по одному – используя воздух из каждой пневматической камеры одновременно. Дыхание охотничьей птицы было техникой дыхания передаваемой в семье Этосов так же долго, как они носили своё имя. Каждый алый сын, что несёт орлиное имя, научился ей от своего отца, который научился ей от своего отца, который в свою очередь научился ей от своего отца, всё это в непрерывной цепочке, что ведёт к их первому и старшему предку. За исключением только его кузенов, почему-то, там, где Нико получил эту древнюю технику по праву рождения, его кузенам было в ней отказано. Почему-то, Мирон никогда не слышал о дыхании охотничьей птицы до того, как Нико случайно упомянул о ней пару недель назад. Несмотря на тот факт, что отец Мирона, Дядя Нико Ставрос, был тем, кто научил его этой технике. Это не имело никакого смысла. И это была не единственная вещь, что не имела никакого смысла. — Недостаточно просто уметь удерживать воздух в камере в спокойном состоянии, — объяснил он ради своего кузена, потому что, несмотря на то, что это было фундаментальным аспектом техники дыхания, у мальчишки не было никого кроме Нико готового проинформировать его об этом. — Тебе нужно уметь контролировать её в стрессовых ситуациях тоже. Точно так же, как ты научился контролировать своё дыхание в октагоне, или на марафонских бегах – единственная разница в том, что теперь тебе нужно делать это дважды. Словно у тебя есть ещё один комплект лёгких. Когда ты спишь, бежишь, или говоришь, если ты не будешь поддерживать её, она сломается. И в момент, когда она будет нужна тебе сильнее всего, будет моментом, когда тебе будет сложнее всего поддерживать её – и если ты потеряешь контроль над ней в бою, тебе повезёт, если ты выживешь, чтобы сожалеть об этом. Дыхание охотничьей птицы было одной из самых универсальных пневматических техник в мире. И она также была одной из самых сложных для долговременного поддержания. Годы назад, Дядя Ставрос проинформировал его голосом, полным добрых воспоминаний о давно пережитой боли, что ему потребовался почти год, чтобы полностью сформировать свою первую камеру. Самому Нико потребовались месяцы, чтобы сделать тоже, и каждый шаг этого процесса был раздражающе трудным. Так почему его маленький кузен выглядит таким самодовольным? — Я уже знаю это всё. — Выдохнул Мирон, его пневма вышла из него волной, когда его лёгкие опустели. Он выдохнул второй раз, опустошая свою пневматическую камеру тоже. — Вот почему я не приходил к тебе, пока не научился контролировать две. И затем он выдохнул в третий раз, ни разу не вдыхая, пневма вышла из его второй внутренней камеры. Нико уставился на него. — Я хотел убедиться, что понял основы этого, поэтому я сначала пошёл в гимнасий, — объяснил его младший кузен, гордость Мирона заменила его обычно мрачную серьёзность, когда он напряг бицепс и хлопнул по нему. — Я держал одну камеру в запасе, и ждал до конца моего последнего боя, чтобы опустошить другую. Это был тёплый весенний день, и всё же они сидели на поверхности замороженной реки. Почему-то, это была вторая самая абсурдная вещь в этом разговоре. — Мирон, — слабо сказал Нико, поднимая одну руку и поддерживая свою голову другой. — Ты обещаешь мне, что ты никогда не использовал эту технику прежде? Мальчишка смущённо наклонил голову: «Зачем мне лгать?» Верно. Две камеры меньше чем за месяц. Две камеры, вырезанные в его теле его собственным намереньем. Два канала, вырезанные в его костях, чтобы соединить эти камеры с лёгкими. Боль, которую он должен был выдержать, боль, которую его отец растянул на целый год, боль, которую сам Нико разбавлял в течение месяцев, и он всё ещё помнил каждый её укус. Мирон сконденсировал эту боль в пару коротких недель, и он сделал это дважды. Пять лет назад его младший кузен ещё не знал о своём месте в мире. Он даже не был культиватором. И вот он теперь. На восьмом ранге Гражданского царства, и растёт быстрее сорняка. — Сколько раз ты терял контроль в гимнасии? — спросил он, потому что неважно, насколько чудесным был мальчик, никто не был безупречным. — Возможно дюжину, — с готовностью ответил Мирон. — Первый раз был особо плохим. Мне пришлось пропустить обед, потому что я не мог перестать кашлять кровью, и я знал, что моя мать оторвёт мне голову, если она увидит это. Второй раз был ещё хуже, но после этого у меня были лишь мелкие промашки. — Дважды, — повторил Нико. В конце концов, он не мог даже быть злым. Это была его проблема, что он не следил за своим кузеном внимательнее. И всё же. — Почему ты не пришёл ко мне после первого раза? Почему ты не пришёл ко мне после второго? Мирон выглядел совершенно растерянным. — Почему я должен был? Я знал, что мне нужно было сделать. Он слишком молод, чтобы быть таким. — Ты поранил себя, — указал Нико. — По крайней мере, ты мог сказать мне это. Мы могли бы повторить технику снова. Я мог бы помочь тебе. Если бы я знал, что ты уже зашёл так далеко, я мог бы сказать тебе замедлиться. Этот процесс будет проще, если ты дашь своему телу привыкнуть к этому. — Почему я хочу, чтобы это было проще? — спросил Мирон. Ах. — Правильно или ошибочно, быстро или медленно, легко или сложно. — Мальчик поднимал по пальцу для каждой категории. — Если я могу сделать это правильно и я могу сделать это быстро, почему остальное должно иметь значение? — Ты вырезал часть своего тела, что сделать эти камеры, — тихо сказал Нико, как если бы мальчик уже не знал об этом. Он положил руку на плечо его кузена и сжал его. — Разве это было не больно? — Это было. — Он сказал это фактически, словно наблюдал за погодой. — Культивация не должна быть болезненной, кузен, — мягко проинформировал его Нико. Ему было лишь десять лет. На его подбородке не было ещё и следа щетины. Он был слишком молод, чтобы обращаться со своим телом, словно оно было тренировочным клинком. — Мы закаляем наши тела, да, но постепенно. — Алый сын способен выдержать невероятную жару, чтобы призвать нашу основополагающую добродетель – в моём нынешнем состоянии я могу стоять в центре костра, не проливая ни капли пота. Но я достиг этого уровня сопротивления постепенно. Я не прыгал в огонь в первый же день моих тренировок. — Лио прыгал. Прошло пять лет с тех пор, как Нико покинул Алый Город. За эти пять лет, Лио Этос изменился. Это только в его отсутствие Нико начал понимать, насколько сильно он действительно изменился. В следах, что он оставил после себя. — Итак, что дальше? — надавил на него Мирон. Лио изменился, и точно также он изменил их кузенов.