Глава 126 — 1.99

Сын Рима Туда и обратно меньше чем за две недели. В целом говоря, это была одна из самых быстрых экспедиций, в которых я участвовал. Нам потребовалось три дня, чтобы обплыть южную оконечность Пелопоннесского полуострова, где располагалась Олимпия, и пересечь всю длину Эгейского Моря на север, чтобы достичь неотмеченных земель Фракии. Нам потребовалось ещё четыре дня и ночи верховой езды и хтонических блужданий, чтобы найти наш инфернальный напиток и вернуться к Эосу с золотой чашей в руке. Наше обратное путешествие шло хорошо, несмотря на добавленный вес и кратковременную проблему того, что Грифон сломал все наши вёсла. К рассвету нашего третьего дня в море берег снова был виден по правому борту. Наша последняя и самая безумная ночь в землях неопределённых границ глубоко ранила нас четверых, но время и устойчивый плеск волн сточили самые острые края нашей мании так же уверенно, как они точили прибрежные утёсы. Ко второй ночи я уже смог уснуть. Пока розовая заря наступала на наше третье утро в море, Селена открыла нам, что Грифон был не единственным на борту со сладко певческим голосом. — Бакхус как ко мне приходит, засыпают все заботы, — пела она, лениво покачивая ногами над волнами Ионии. Она говорила универсальным языком культиваторов, переводя смысл слов для ушей каждого моряка. Команда Эоса пропела следующий куплет с рьяным энтузиазмом. — Принеси же мне, мальчик, чашу! О, принеси мне чашу! — Я тогда богат, как Крёз, и лишь петь хочу приятно. — Если голос Грифона был тёмно-глубоким и клубящимся как дым, то голос Селены был похож на пчелиные соты и падающий снег, мягкий и лёгкий. И достаточно чарующий, чтобы вызвать улыбку на лице каждого моряка. — Принеси же мне, мальчик, чашу! О, принеси мне чашу! Грифон и Скифас сидели рядом с лошадьми на палубе около кормы, разговаривая более радушно, чем я когда-либо видел их раньше. То, что половина внимания Героя была уделена кобыле Кронии, тоже помогало. Ещё когда он покупал нам зверей, я заметил, что у Скифаса была любовь к лошадям, рождённая давней страстью. Сейчас эту страсть можно было видеть в полной мере, восхищение Героя к беловолосому добродетельному зверю было очевидно. Крония поначалу не позволяла ему прикасаться к себе, вероятно помня, что случилось с последними двумя лошадьми, на которых он ездил, но Грифон убедил её несколькими успокаивающими словами и энергичным массажем тридцатью бесформенными руками. Они оба тыкали и обследовали кобылу, пока обсуждали более тонкие механики животной культивации, ища изменения в её теле, вызванные поглощением высшей силы. Скифас даже не пытался беспокоить Атласа, вероятнее всего, к лучшему. — Лежа, с плющом на главе, но через сердце по миру я хожу. — Принеси же мне, мальчик, чашу! О, принеси мне чашу! Что касается меня, то я решил провести время обычным образом. Костяшки, вырезанные из костей морского леща, ударились и покатились по палубе. Всего восемь костяшек, каждая из которых была восьмигранником с числами, вырезанными на каждой из его её сторон. Они были не самыми красивыми, что у меня были, но я с самого начала работал с не самыми качественными материалами. И они были достаточно красивыми, когда они показывали числа, что я хотел. — Я победил! — радостно заявил жилистый мальчишка-пират с ярко рыжими волосами, уже протягивая руки к кучке ягод на палубе между нами. Я опустил руки, закрывая ягоды, прежде чем он успел схватить их. Улыбка мальчишки мгновенно перевернулась. Он царапал мои пальцы, изо всех сил оттягивая мою руку, но неважно, что он делал, он не мог оттянуть мою руку от ягод. — Мошенник! — обвинил он меня. — Ты сказал, что наибольшее число побеждает! — Это я сказал. — И я победил! — Правда ли? Пиратский мальчишка посмотрел на меня, словно я был простофилей: «Тридцать один больше тридцати». — Это правда, — согласился я. — Но тридцать больше двадцати девяти. — Шо?.. Я подсчитал числа его костяшек, озвучивая их в процессе: «Пять, семь, восемь, шестнадцать, двадцать, двадцать два, двадцать пять, двадцать девять». — Тридцать один! — запротестовал мальчишка, тыча грязным пальцем в последнюю костяшку. — Это шесть! I находится за... — он моргнул, поняв свою ошибку. — I находится перед V, — поправил я его, постукивая по костяшке в вопросе. — Если ты посмотришь на неё так, чтобы I шло после V, то V будет перевёрнута. Это четыре, а не шесть. Ты проиграл. Мальчишка сгорбился, ударившись лбом о палубу. — Я голоден, — жалобно сказал он. Я хмыкнул. — Бывает. — Я положил малину в рот, и наслаждался её привкусом, когда она лопнула у меня между зубами. Маленький пират выплюнул проклятие и ударил кулаками по палубе. — Подготовь её и выпью я: принеси же мне, мальчик, чашу! — зааплодировала Селена, и моряки закончили песню. — Принеси же мне, мальчик, чашу! О, принеси мне чашу! • Это было лишь кратким перерывом. Мы развлекали себя приятными мелочами, знакомились с людьми, что охраняли Эос в наше отсутствие, и веселились игрой в кости, рыбалкой и праздными беседами. Но хотя прошедшие дни притупили её остроту, мы всё ещё ощущали отголоски той ночи, проведённой в Орфическом Доме. Они преследовали каждого из нас по-своему. В начале нашего путешествия во Фракию, Грифон настаивал, что нам следует продолжать двигаться, пока мы не соберём все ингредиенты, но это было до того, как мы узнали, что требует один из этих реагентов. Если мы хотим найти ещё хоть что-то, нам нужен путеводный свет, чтобы направить нас. Ну, или мудрость старика, на крайняк. Он пришёл к нам неожиданно – за несколько часов до того, как Эос достиг южных портов Олимпии. Приветственный крик с неба известил о возвращении моего орла, широкие крылья Сореи на мгновение закрыли солнце, когда он пролетел сверху. Селена спрыгнула со своего места на правом поручне и взволнованно замахала птице, выкрикивая его имя. Я поднял руку, и посыльная птица грациозно приземлилась на неё, обхватывая своими когтями моё предплечье и сжимая её ровно настолько сильно, чтобы не прорезать кожу. Его форма приветствия, я полагаю. Я предложил ему ягоду из моей кучи. — А я думал, когда ты вернёшься. Как прошло... Атлас закряхтел и поднялся, мускулы под его тёмной кожей напряглись и сжались вокруг ран, что привратники и я оставили на нём. Его жёлтые глаза сверлили птицу. После долгой минуты молчания, не нарушаемой моряками, что справедливо опасались разрушений, что они могут обрушить на корабль, Атлас угрожающе фыркнул. Несмотря на то, что мы давно оставили замороженные земли Фракии позади, его дыхание всё ещё вышло как пар. Скифас осторожно наблюдал за жеребцом, готовый выпрыгнуть из пределов его досягаемости, в случае необходимости. Грифон продолжал гладить голову своей кобылы, переводя взгляд между орлом и жеребцом с неприкрытым любопытством. А что касается Селены, то она была слишком занята копанием в бочках в поисках объедков для Сореи, чтобы заботиться об этом. Сорея задрал голову, глядя на величественную лошадь и медленно, с показушной намеренностью, расправил крылья. Каким-то образом, это ощущалось, словно я почти мог понять их молчаливый обмен. Атлас выкрикнул вызов. Гребцы рядом с ним закричали и отползли подальше. Отвратительный, уродливый смерд! Кто дал тебе разрешение касаться своими когтями моего Римлянина? Сорея выкрикнул свой собственный ответ. Младший, ты смеешь? Он был моим задолго до того, как он стал твоим! Атлас провёл копытом по палубе, прорезая борозды в дереве. Мелкая закуска искушает Судьбы. Извинись перед этим жеребцом тысячу-тысяч раз и я, возможно, подумаю о том, чтобы сломать тебе шею перед тем, как я съем тебя. Почему я представляю, что они оба говорят голосом Грифона? Жалкий ублюдок, тебе ещё многое предстоит узнать о небесах и земле. Подойди, давай обменяемся мнения... ай, блять! Грифон дрогнул и отскочил от теневого копья Селены, которое пронзило его тень. Сам его теневой силуэт отполз от меня и голоса "Сореи" и "Атласа" внезапно исчезли из моего разума. Я действительно должен был знать лучше. Добродетельные звери были природным явлением, хорошо известным любому культиватору, хотя то, что было известно о них, было опасно неопределённым. Это было проблемой во многом похожей на определение культиваторов: отличить Легата от Консула было достаточно легко, как и Консула от Цензура, или Философа от Героя, а Героя от Тирана. Но хотя и Цезарь и Антоний оба правили как Консулы вместе в течение года, они были далеко не одним и тем же политическим зверем. У нас есть истории, чтобы грубо наметить масштабы того, чем может стать любое взятое животное: истории о Чемпионе и его звериных подвигах были наиболее известными из них. Но Немейский Лев не был правилом, когда дело касалось льва с пробуждённой душой. Это был лишь стандарт, так же, как и Чемпион был стандартом для Героических культиваторов. Но не каждый лев был Немейским Львом. И не каждый Герой был Чемпионом. Различия делали их непредсказуемыми. Это делало их опасными в том смысле, в котором обычные звери просто не были. Боевой слон был ужасающим видом, но это было силой, которой можно было противостоять. Через усилия и через смекалку, со знаниями, за получение которых пострадало бесчисленное количество людей до тебя, их можно было свалить. Они были ужасающими. Но они были известной вещью. Но боевой слон, что пробудил свою спящую душу? Это был неизведанный ужас. Каким-то образом более первобытный, несмотря на своё продвижение. Я не раз, в течение моих лет, лично видел, на что способен добродетельный зверь. Я знал, что они были способны на удивительные вещи. Но они всё ещё были животными. — Веди себя хорошо, — устало сказал я, щёлкая по нижней части клюва Сореи, пока он был в середине очередного крика. Его клюв со щелчком закрылся, заглушая впечатляющий боевой крик зверя. Его когти впились в кожу моей руки, угрожая пустить кровь. Мне не нужен был голос Грифона в моей голове, чтобы знать, что он был оскорблён. Атлас оголил зубы, и чёрный жеребец насмешливо заржал над моей посыльной птицей. Я взял одну из моих костяшек, что я держал в руке, и щелчком отправил её через палубу и прямиком в его открытый рот, где я услышал, как она ударилась о заднюю часть его горла. Жеребец захрипел, и пар начал вырываться из его ноздрей и между зубов, пока он задыхался. Члены команды смотрели в смеси ужаса и облегчения, как жеребец упал, его горло колыхалось, пока он безуспешно пытался вытащить костяшку из мест, где она не должна быть. Он бил ногами по воздуху, каждый удар был достаточно сильным, чтобы сломать любой поручень или кость, что оказалась на пути: Скифас уклонялся от них с его обычной грацией, а Грифон просто прижал голову к своей кобыле, в сторону которой ноги Атласа чудесным образом ни разу не ударили. Моя лошадь поперхнулась в последний раз, прежде чем окончательно замереть, его массивная голова ударилась о палубу с громовым ударом. Рыжеволосый мальчишка-пират наклонился к нему, осторожно протягивая руку, что ткнуть пальцем в морду мёртвого животного. — Я бы не стал, — предупредил я его. Один из моряков рванул вперёд и схватил его за хитон, швыряя мальчишку обратно по палубе в безопасность. — Спасибо. Теперь, ты, — сказал я, изгибая руку, чтобы повернуть лицо Сореи к моему. — Что ты принёс для меня? Впервые в моей жизни, я увидел гримасу орла. К тому времени, как Сорея закончил блевать, на палубе Эоса лежало пять свитков папируса и даже моя "мёртвая" лошадь приоткрыла один глаз, чтобы с явным отвращением посмотреть на птицу. Селена тёрла спину орла, шепча ему успокаивающие слова. — Ты мог просто позволить им привязать их к твоим ногам, — предложил я. — Я знаю, что ты достаточно силён для этого. — Сорея щёлкнул свои клювом на меня, достаточно близко, чтобы я почувствовал смещение воздуха, и затем ударил крыльями, чтобы взлететь на вершину мачты, где он уселся, чтобы дуться. — А я думал, куда пропала птица, — размышлял Грифон. — Что он принёс нам? У меня было ощущение, что я уже знаю, но я всё равно открыл каждый из свёртков и прочёл их первые строчки, просто чтобы убедиться. С каждой из них напряжение в моём теле слегка ослабевало. К концу пятой, я почувствовал слабую улыбку на моих губах. — Ответы наших друзей, — сказал я, швырнув три из них в воздух. Грифон поймал две из них руками панкратиона и одну рукой из плоти и крови. Его брови нахмурились, пока он читал их первые строки. Внезапно он раскрыл весь свиток и прочёл имя, подписанное внизу. Его глаза расширились. — Элисса? Почему она?.. — Я не просто вёл скрытые разговоры с Селеной, пока я писал все эти письма раньше, — объяснил я, пожав плечами. Я раскрыл один из двух, что я оставил себе, он был написан тонким и плавным Греческим почерком, который осколок Вавилона перевёл, как только он попал на мои глаза. Впервые, хорошие новости от Анастасии. — Я всё равно писал Джейсону и Анастасии, так что я решил протянуть оливковую ветвь остальным трём. — И они ответили. — Они ответили, — согласился я. Я поднял глаза от письма Анастасии, осматривая его. Почему-то Алый Сын выглядел почти что потерянным. — Иногда, "нет" не является действительно "нет". Время и расстояние могут быть более убедительным аргументом, чем любая риторика. У меня было предчувствие, что они, так или иначе, изменят свои ответы. Я увидел правду этого, когда посмотрел вокруг стола после окончания истории Братьев Этосов. Троица Грифона была потрясена, каждый по своим причинам, и они колебались. В этот опасный момент они балансировали на грани между: "присоединиться к нам" или "полностью уйти". Им нужен был толчок, но не от меня, а от него. К сожалению, он был не в том состоянии ума, чтобы дать им его в то время. Но они не могли балансировать на этом острие вечно. Оставленные на произвол они, в конце концов, упадут. На одну сторону или другую. Я не знал, какая сторона это будет, и я не знал, подтолкнут ли их мои послания через Сорею "к" или "от" нас, или это вообще не будет иметь эффекта. Я рискнул со ставками, которые мне не принадлежали. Плохая привычка. Но в этот раз, по крайней мере, она окупилась. Удар. Скифас подпрыгнул в тревоге за мгновение до всех остальных, рывком бросаясь к правому борту корабля и едва не перелетая через его край, когда он потянулся схватить то, что нас ударило. То, что он вытащил из воды, не было заблудшей рыбой или потерявшимся крокодилом. Это вообще не было морским существом. Скифас поднял Овода над поручнем корабля и закинул его на палубу, разбрызгивая морскую воду и кровь в процессе. Я рванул к нему и на мгновение увидел звёзды, раны от моего недавнего столкновения с отклонением и вес на моих плечах, едва не заставили меня упасть. Я с усилием остановил себя и осторожно опустился на колени рядом со старым философом, пока он тяжело дышал и истекал кровью на палубе. — Сократ? — прошипел я, неуверенный, где прикоснуться к нему. Его тело было мешаниной из крови и почерневшей плоти. Грифон проскользил по палубе, садясь на колени у его другой стороны, и кладя руки из плоти и крови и намеренья панкратиона на тело старого философа. Овод прокряхтел и махнул обгоревшей рукой в сторону бывшего Молодого Аристократа: «Сгинь». Все тридцать рук панкратиона улетели, словно их унесли ветра Скифаса. Грифон усмехнулся: «Старик, я пытаюсь вылечить тебя». — Не сейчас. Сначала поверните корабль. Быстро. — Что? — встревоженно спросил Скифас. — Почему? — Потому что вы все, кроме девчонки, умрёте, если причалите в Олимпии. — Что? — прошипела Селена, алые огни за её глазами вспыхнули. — Почему?! Что происходит... Сократ взмахнул рукой, почти такой же чёрной как уголь, длинные трещины сочащиеся кровью покрывали всю её длину, и схватил Селену за её солнечные шелка. Она вскрикнула, когда он дёрнул её к себе, яростно скаля зубы. — Потому что ты не послушала. Потому что три дня назад ты умерла, и Старый Полизалос пришёл за моей головой. Твой отец покинул свои владения, девчонка. В Олимпии больше нет ни одного безопасного места для этих людей. Ни одного. Его глаза были стеклянными. Его лицо почти соприкасалось с лицом Селены, но он не смотрел на неё. Мог ли он вообще её видеть? Мог ли он вообще хоть что-то видеть? — Как ты нашёл нас? — со срочностью спросил я его, пока энергия медленно, но уверенно покидала его. Его хватка расслабилась, отпуская Селену и позволяя ей отойти. — Атта сделал это с тобой? — с ужасом прошептала дочь Оракула. — Сократ! Как ты нашёл нас? — Следовал за твоей птицей, — пробормотал Учёный. Его слепые глаза закрылись. — Поверните корабль... — Сократ? Сократ? — я ударил его по лицу, но старик не отреагировал. — Грифон! Тридцать рук намеренья панкратиона и две руки из плоти и крови легли на сожжённое и избитое тело старика. Через несколько мгновений, Алый Сын выплюнул проклятие и отошёл. — Это за пределами моих сил. Сукин сын. — Вы знаете что-нибудь о медицине? Кто-нибудь? — я осмотрелся, но не нашёл спасения среди моряков. Скифас молчаливо покачал головой, его глаза осматривали истерзанное тело философа. Я посмотрел на Селену. — Мёд, — прошептала она сдавленным голосом. — У меня есть мёд. — Будет ли этого достаточно? Пар вышел из уголков её глаз: «Нет». — Сорея! — крикнул я. Орёл приземлился на поручень рядом с Оводом, кратко взглянув на него с отстранённым любопытством, прежде чем повернуться ко мне. — Можешь ли ты найти Анастасию? Почему-то я знал, что он оскорблён, что мне даже нужно было спрашивать. — Иди. Сейчас! Добродетельный зверь расправил крылья и взлетел в воздух, заставив Эос покачнуться силой своего взлёта. Он оставил нас с удаляющимся визгом, который я решил воспринять как заверение. Он найдёт её, и он приведёт её к нам. Здесь не было другого варианта. — Ты что делаешь? — огрызнулся Грифон, и я повернулся, чтобы увидеть двух моряков, застывших на полпути через палубу. На полпути к противоположным скамейкам, где двое мужчин уже держали свои вёсла. — Мы... — первый, чтобы заговорить, заколебался. Второй закончил: «Мы поможем им на их стороне. Это развернёт нас быстрее...» — Мы не разворачиваемся, — заявил я. Дальше по рядам скамеек, другой моряк запротестовал. — Но он сказал... Я поднялся. Палуба застонала под моими ногами. Каждый вольноотпущенник замолчал, смотря на меня с неприкрытым трепетом. — Этот человек – мой наставник, — сказал я им, придавая каждому слову жёсткость стали. — Он – мой наставник, и он – наставник наставника моего наставника. Мои действия принесли ему этот вред, и поэтому это мои действия должны будут спасти его от него. В Олимпии есть целитель, что может вылечить его. Мы не разворачиваемся. — Солус, — тихо сказал Скифас, неуверенно кладя руку на моё плечо. — В других городах тоже есть целители. Если Грифон возьмётся за вёсла, а я наполню паруса ветром, мы будем в Крокосе к вечеру... — Нет, — также тихо сказал я. — Посмотри на него, Скифас. Ты думаешь, он продержится достаточно долго, чтобы мы успели найти другую Анастасию? — горящие карим глаза испытующе посмотрели в мои. Что бы Скифас не увидел в моих глазах, этого было достаточно. Он слабо кивнул. — Гребите. — Приказал я команде. Девять мужчин и один пиратский мальчишка навалились на вёсла, крича в объединённых усилиях. Неожиданно добрый ветер наполнил наши паруса, поднимаясь одновременно с пневмой Героя. Селена и Грифон всё ещё сидели около старого философа, намазывая на его раны мёд из улья, что она вытащила из своих шелков. — Старый 'Залос думает, что мы убили его дочь, — сказал мне Скифас с мрачным принятием, пока Эос набирал скорость. — Если он сделал это с Оводом... то когда он найдёт нас, он превратит нас всех в угли до того, как мы успеем сказать и слово. Грифон оторвался от своей работы, чтобы посмотреть на него, алые глаза горели гневом. — Он попытается. Жар тлеющих углей поднялся из-под палубы.