Глава 125 — 1.98

Молодой Грифон — Ты Фракиец, — сказал Сол, когда части пазла начали складываться в его голове. — Я родился во Фракии, — поправил его Скифас с усталостью, рождённой долгой практикой. — Я вырос в Ураганных Высотах. И со дня, когда я мог стоять своими силами, я совершенствовал себя в Греческом стиле. Во всём, что имеет значение, я Грек. Я начал понимать: «И всё же». — И всё же, — пробормотал Скифас, — для прирождённых граждан свободных городов, я Фракиец. Я был им, я являюсь им, и я всегда буду им. В день, когда мой отец умер во Фракии, так давно, что я уже не помню даже как он выглядел, моя мать усадила моего новорождённого брата и меня в повозку и загнала нашу лошадь до смерти, пытаясь достигнуть свободных городов. Когда лошадь умерла, она продала повозку и всё её содержимое, всё что у нас было за исключением одежды, что мы носили, и мяса, что осталось от лошади. Остаток пути она пронесла нас на себе. — Зачем? — спросил Сол. Скифас пожал плечами. — "Благополучие", сказала она мне. Лучшая жизнь. Её здоровье уже тогда было под угрозой, учитывая, что она лишь недавно родила, путешествие забрало большую его часть, а когда мы достигли земель северной Греции, шквалы забрали что осталось. Она работала, когда могла, но работа, которую могла найти слабая, иностранная женщина была редкой и часто мерзкой. Мы часто голодали. Единственная причина, почему она вообще кормила себя – это потому что она знала, что моему брату нужно молоко. Когда она отучила его от молока, она вообще едва ли ела. Скифас вздохнул и посмотрел на небо: «Моя душа пробудилась в день, когда она умерла. Я всё ещё был слишком молод, чтобы иметь хоть какую-нибудь ценность в качестве рабочего. Мне было семь, может восемь, я уже не помню. Мой брат только научился ходить. Я был слишком молод, чтобы быть полезным в переполненной житнице Свободного Средиземноморья, но достаточно взрослым, чтобы знать это». — Моя мать всегда говорила мне искать город в небесах, Город Шквалов и его Культ Воющего Ветра. Это было благополучие. Это было наше спасение. Один раз каждый год старейшины Воющего Ветра спускались из своего летающего города и отправлялись в истерзанные поля, что когда-то служили житницей свободного мира, и они просеивали детрит в поисках многообещающих душ. Тех, кого они нашли, они забирали с собой в город и подвергали испытаниям предшествующим обрядам. Это был наш единственный шанс. — Мы избегали ветров и жили на объедках, что я смог найти в грязи, пока не настал день принятия. Мужчины и женщины в ярко-зелёных одеждах спустились из своего города, и все, кроме одного, не бросили на нас даже взгляда. Я нахмурился, но не удивился. Розовая Заря отвергает больше подающих надежды Гражданских культиваторов, чем она признаёт. Остальные культы великих тайн вряд ли сильно отличались. — Мы были лишь костями да кожей, — сказал Скифас, и на удивление, его тон был почти нежным, когда он вспоминал об этом. — Грязные и дикие, едва ли отличающиеся от грязи, в которой мы жили. К счастью для нас, одному из старейшин было неинтересно покидать глаз бури, и он взял меня по той лишь причине, что моя душа вообще была пробуждённой. Он даже позволил мне взять с собой моего брата. На мгновение, мне показалось что я, наконец-то, смог схватить то, что моя мать так тщетно искала с тех пор, как умер мой отец. — Но ты потерпел неудачу, — сказал я, потому что понимал, что присутствовать на испытаниях, предшествующих обрядам, – это не то же самое, что стать посвящённым. — Но я потерпел неудачу, — подтвердил Скифас. — Я был одними костями да кожей, и я никогда не получал официального образования. Я понятия не имел, как культивировать. Моя первая попытка вырезать кусок духовного мрамора с помощью пневмы была ужасающей. — Что случилось потом? — тихо спросил его Сол. — Когда подающий надежды посвящённый терпит неудачу, ему предлагают повторить попытку в следующем году и сопровождают из города, — объяснил Скифас. — Ещё один год в истерзанных ураганом пустошах стал бы смертным приговором для моего брата и меня. К счастью, апатия вновь спасала нас. Это было совсем не смешно, но я ничего не мог с собой поделать. Я усмехнулся. — Старейшина не хотел провожать тебя обратно. Губы Скифаса скривились у краёв. Он покачал головой: «Старейшину Демея можно назвать многими вещами, прилежный – не одно из них. Он посмотрел на меня и моего брата, оба из нас в слезах – я потому что потерпел неудачу, а мой брат, потому что я плакал – и он просто... отмахнулся от нас. Он знал, что ничего не ждёт нас внизу, и ему было слишком всё равно, чтобы взять нас к себе. Поэтому он указал на Город Шквалов и сказал нам убраться с глаз его до дня испытаний в следующем году. И если к тому времени я ещё буду жив, то он проспонсирует мою следующую попытку, дабы ему вообще не нужно было покидать город». — Как любезно с его стороны, — размышлял я. — И жестоко тоже. Иностранцев любят лишь за их богатства. Скифас фыркнул: «Урок, который я быстро усвоил». Скифас просвистел мягкую ноту, и ветра, идущие на запад, внезапно изменили своё направление и до краёв наполнили парус Эоса, удваивая наш темп. — Ты дожил до следующего года, — заметил Сол. — Кто-то ещё взял тебя? — Никто. — Покачал головой Скифас. — Только ветер. В городе наполненном Гражданскими культиваторами не было никого, кто бы нанял грязную Фракийскую крысу, независимо от того как хорошо я говорил на их языке или как усердно я обещал работать. Поэтому я сделал единственное, что мог, чтобы сохранить моего брата здоровым и целым. — Никто тебе не дал, — размышлял я. — Поэтому ты взял. Огни за глазами Героя дрогнули в такт с биением его сердца, лишь самую малость озорные: «По своему, вор тоже может быть учёным ветра. Бриз может маскировать звук так же, как и передавать его. Он может принести запах грязной уличной крысы к носу торговца, или от него, в зависимости от того с какой стороны ты подходишь. А в Городе Шквалов, ветер может разрезать верёвки, держащие кошельки, так же легко, как и любой нож». — Когда наступили следующие испытания для принятия, я поднял мою культивацию на несколько рангов и перестал быть одними костями да кожей. Старейшина Демей был достаточно заинтересован моим прогрессом и здоровым видом, чтобы лично дать мне несколько советом за пару минут до того, как я начал вырезать мой духовный мрамор, и с его мудростью – я прошёл. Я получил членство в Культе Воющего Ветра, и тем самым обеспечил благополучную жизнь моему брату и себе. Прямо как моя мать и хотела. — Но если так, — сказал Сол, видя ложною концовку, — то почему ты здесь? — Как выяснилось, воровская жизнь сделала моему телу и душе одолжение, — сказал Скифас, и лёгкость в его голосе прямо противоречила мрачному дрожанию его сердца. — Я перестал быть костями да кожей, и моё быстрое возвышение через ранние ранги Гражданского Царства превратили меня во что-то менее противное глазу. После того как я принял правильную ванну и получил комплект культовых одеяний, некоторые из моих товарищей мистиков даже прокомментировали мой вид. Герой Косящего Шквала улыбнулся, также прелестно, как и любая мраморная красавица. — Они сказали, что я выгляжу мило. Почти как девочка. Мой желудок резко свело. — Я погрузился в повседневные занятия младшего мистика без проблем. У меня были проблемы с математическими задачами вначале, даже с помощью Старейшины Демея, который делал всё возможное, чтобы помочь мне, когда ему было не лень выйти из-за закрытых дверей. Тем не менее, я более чем компенсировал это на моих боевых занятиях. И ветер был со мной с самого начала. Мои старшие говорили, что они никогда не видели ничего подобного в ком-то моего возраста. Мои сверстники завидовали или восхищались мной, чаще всего одновременно. — Прошёл год. Потом два. Прежде чем я это понял, я стал чем-то вроде восходящей звезды в Культе Воющего Ветра. К двенадцати годам я вознёсся в Софическое Царство. Достижение достойное празднования, даже по стандартам культа великих тайн. Достойное целого дня празднования, где присутствовали все члены культа. А в конце пира меня пригласили встретить настоящий Глаз Бури, кириоса на его личном троне, чтобы получить награду за мои усилия от самого главы культа. — Естественно, по мере того как я продвигался через ранги Гражданского Царства, я всё больше совершенствовал своё тело – и становился старше помимо того. К тому моменту, это стало чем-то вроде местной шутки, что я был приятнее для глаз, чем любая из молодых красавиц культа, — объяснил Скифас, добродушно закатывая глаза. Я откинулся на деревянную носовую фигуру корабля, подальше от болезненного биения его сердца. Сол выпрямился на своём месте у перил, его выражение устойчиво мрачнело. — Как выяснилось, кириос был согласен. — Нет, — сказал я, неспособный поверить в это. Я отказывался верить в это. — В качестве награды за мои выдающиеся успехи в совершенствовании моей души, мне были подарены три глиняных кувшина, до краёв наполненных лучшим, неразбавленным кикёином культа, а также мешок, полный духовных оливок, и комплект шёлковых одежд, которые только старшие мистики имели привилегию носить. Однако, к моей великой удаче, Тиран, занявший трон в отсутствии Ураганного Иерофанта, решил вознаградить исключительное совершенствование моего тела предложением личного обучения. — Что? — сухо сказал Сол. Буря бушевала в его глазах. — Фракийский мальчишка, не имеющий ничего, кроме того что культ дал ему. Как я мог не быть благодарным? — улыбка Скифаса была объективно прекрасна. И всё же, чем дольше я смотрел на неё, тем более яростным я становился, тем более больным я себя ощущал. — Он взял меня под своё крыло, обучил меня секретам, сокрытым в ураганных ветрах. В течение следующих десяти лет, я служил лично ему. Среди неба и земли, существовали определённые неизменные истины. Одной из них была... — Как его катамит. ... что голод Тирана был ненасытным. Герой Косящего Шквала поднял завесу над своим сердцем, снова смотря мне в глаза. Он открыл мне своё сердце, чтобы я мог почувствовать то же, что и он. Каждое весло на Эосе затрещало и треснуло, разорванное в хватке моего яростного намеренья. Каким-то чудом, команда корабля даже не дрогнула от безумного оркестра. Скорее всего, по той же причине, почему дочь Оракула ни разу не очнулась от своего сна с тех пор, как заговорил Скифас, вероятно, ветер уносил звуки от их ушей по его просьбе. — Я не знаком с культурой Рима, Солус, поэтому это может звучать странно для тебя, — сказал Герой Солу, сохраняя зрительный контакт со мной. — Но в Греции есть обычай, известный как педерастия. — Мужская любовь, — повторил Сол с таким отвращением, которого я никогда от него не слышал. Скифас слегка кивнул. — Физический союз между взрослым мужчиной и мальчиком, чаще всего подразумевающий наставничество. В течение десяти лет это было моим договором с кириосом Культа Воющего Ветра. Под его руководством, я рос и поднимался по рангам Софического Царства, вплоть до самой вершины, где кончалась смертность – Капитана Софического Царства, и лишь едва старше двадцати. Великолепное достижение. В это время, мой брат вырос и пробудил свою душу. Учитывая насколько близко к себе держал меня кириос, это было вполне естественно, что моего брата тоже примут в культ. — Наши жизни были благополучными. Мы нашли наше спасение, — объяснил Скифас, пока его сердце истекало чёрной желчью в моём новом чувстве. Я подавил позыв к рвоте. — В конце концов, мой брат тоже унаследовал лучшие черты нашей матери. — Сукин сын, — прошептал я, мне было тошно. — Десять лет я терпел его прикосновение. — Выражение лица Героя треснуло, показывая истинные эмоции его сердца. Его голос дрогнул, но только на мгновение. — И меня это устраивало. Мой брат был здоров и цел, преуспевая не хуже любого Молодого Аристократа – он был настолько молод в наши голодные дни, что он не мог даже вспомнить их. Насколько моё мнение имело значение, это был равноценный обмен. — Но когда Глаз Бури отвернулся от меня и посмотрел на него, это был один шаг слишком далеко. Если он возложит свои руки на моего брата так же, как и на меня, то всё это было зря. Всё это было ради ничего. Я был осквернён ради никого. Моё добродетельное сердце не потерпит этого. — В тот момент, когда я услышал шепотки, что кириос предложил моему брату частный урок в своём поместье, я пришёл в ярость. Я вломился в его покои и сказал ему, что я сражу его там, где он стоит, если он когда-либо возложит свою руку на моего брата. Я смотрел на изображение Героя, которого я никогда не видел раньше. В косящих ветрах, что били по морю вокруг нас как клинки, вырывая борозды из волн, словно кинжалы гиганта, я услышал обещание возмездия. В его яростных карих глазах, пронизанных сияющими золотыми венами, я увидел залог славы. А в громовом биении его сердца, я услышал гнев урагана. — Философ, угрожающий Тирану – это смехотворная вещь, — мягко сказал Скифас, с обещание смерти в каждом слове. — Но Капитан Софического Царства – это больше чем просто Философ. Он – это угроза возмездия. Лишь в полушаге от славы. И от того тем более опасный, ведь в своей неопытности он с большей вероятностью будет безрассудным со своей славой, как только он её схватит. — Я пообещал человеку, что возглавлял Воющий Ветер, что я свергну его с его трона, если он когда-либо коснётся моего брата, даже если мне придётся сжечь моё сердце до пепла в процессе. Он поверил мне. Разумеется, он поверил. Я бы тоже поверил на его месте. — Он возненавидел меня за это, разумеется. Сорвался, назвал меня каждым именем, что шептали в мою сторону последние десять лет – они все значили одно и то же, в конце концов. Мальчик-шлюха. Я уже слышал их все, и потому они не могли задеть меня. Но когда я заставил его принести клятву на Стиксе, заставил его поклясться под взглядом бушующего неба, он пошёл дальше этого. И он нашёл слова, которые ещё могли ранить меня. — Больше Скиф, чем Грек. Скифас сказал это голосом другого человека. Голосом, который я никогда не слышал раньше – голосом Глаза Бури. Кириоса Культа Воющего Ветра. Я вырезал его в моей памяти. — Он поставил под вопрос моё право вызывать Стикс. Он поставил под вопрос мою личность, как Грека, когда это было всем, что я думал о себе с самых мрачных ранних дней моей жизни. Это удивило меня, насколько больно это было. Скифас раскинул руки, показывая мне истину во всей её уродливой красе: «Когда эти пчёлы укусили меня, мне приснилось, что я снова стал мальчишкой. Мне приснилось, что весь мир был поглощён ураганном, и всё что осталось – это Глаз Бури. Мне приснилось, что я снова в его покоях, и я вновь почувствовал его руки на моём теле. Мне приснилось, что я снова стал катамитом». В это же мгновение, вуаль ветров вновь закрыла его сердце, и Герой откинулся на скамейку для гребли, словно он только что пробежал сотню марафонов. — Когда я прибыл в Олимпию, я не был Скифасом, — пробормотал он, обхватив голову руками и потирая виски. — Не до того, как Бакхус доверил мне свой секрет и поделился со мной своей историей. Я не знаю, сколько он действительно знал, а сколько было просто его догадками. Но он... он понимал. Не каждую часть этого, возможно, и не лично. Но он понимал. — Куда бы ты ни пошёл, ты всегда будешь чужеземцем, — сказал Скифас голосом Бакхуса. — Прими это сейчас или когда умрёшь. Правды это не изменит. — Он слабо усмехнулся. — Он никогда не был мягким, но он был по-своему добрым. Он был тем, кто сказал мне, что имя выбранное стоит столько же, сколько и имя данное. А иногда и больше. Он сказал, что я могу взять Греческое имя, чтобы заменить Фракийское, что дала мне моя мать. Он сказал, что это может помочь, по крайней мере, в городах, где меня ещё не знают. Я покачал головой, поражаясь наглости всего этого: «И поэтому, ты выбрал самое Фракийское имя, какое только мог, за исключением только Фраскаса». Скифас, Скиф Во всём, что имеет значение, больше Скиф, чем Грек.