Молодой Грифон
К закату мы вернулись.
Земли Фракии были обширны, и мы путешествовали по ним долгие дни и ещё более долгие ночи. Культиваторы нашего положения могли совершить это путешествие быстрее пешком, Героические культиваторы вроде Скифаса и дочери Алого Оракула могли сделать это ещё быстрее – за день, может два. Когда усовершенствованный человек не был отягощён хрупким телосложением лошади, он мог совершить многое. "Хрупким телосложением" обычной лошади, то есть.
Крония и Атлас вернули нас к южному берегу Эгейского Моря за четверть того времени, что понадобилось им, чтобы доставить нас к Орфическому Дому. Солнце всё ещё сияло на горизонте, когда мы увидели паруса Эоса, и с момента, когда мы испили из чаш из слоновой кости и рога, не прошло ещё и дня. Не прошло ещё и целого дня с того, как мы жили, и умирали, и снова жили через глаза высшей силы.
Мир не такой, каким он должен быть. Я знал это уже некоторое время, хотя и избегал этого факта. То, что мы с Солом видели в этом месте, что Скифас показал нам в ночном поле Фракийского виноградника, и каждое волочащееся по Реке Эврос племя, всё это только сильнее било этим фактом мне в лицо.
Земли за пределами Алого Города были мрачными и давно забывшими время своего расцвета, но этот мир был когда-то ярко-золотым. Пока мы приближались к моему семейному кораблю, а Герои на нём махали нам, я раздумывал, может ли он снова таким стать.
Крония доставила меня к докам раньше Сола. Она была меньше боевого коня Сола, но я знал, с момента как я увидел её выскакивающей из конюшни, что она была создана для скорости. Её нынешнее положение только больше укрепило этот факт.
Скифас осматривал её в восхищении, пока она бегала кругами по доку, знающая, что путешествие закончилось, но всё ещё желающая продолжать двигаться. Радость белой кобылы была тёплой и заразной вещью, с тех пор, как она убежала от Орфического Дома. Она всегда любила бегать, и после её первого знакомства с добродетелью она была в этом лучше, чем любое обычное животное её вида. Она была быстрой. Она была изящной.
Она была моей.
— Она пробудилась, — сказал Герой, когда мы прошли перед ним в третий раз, всё ещё не способный поверить в это. — Что ты сделал?..
— Куда ты ушёл? — дочь Алого Оракула задала более насущный вопрос. Скифас потряс головой, стряхивая своё изумление.
— Верно. Верно! Что, блять, там случилось?
— Мы можем спросить вас о том же, — мягко сказал я.
— Не сказав ни слова – не сказал даже слова. В один момент мы все были в одеоне вместе и в следующий вы двое исчезли! Где вы были?
Атлас пришёл, и крепкие деревянные доски доков, что приняли на себя вес Кронии без жалоб, застонали и опасно затрещали под весом Римлянина и его боевого коня. Жеребец опустил голову, пар выходил из его ноздрей и из проходов между зубов, и властно посмотрел вниз на Героических культиваторов.
То, чего свежепробуждённому жеребцу не хватало в скорости, он с лихвой компенсировал своим присутствием и силой. Он выглядел, словно он пришёл сюда прямиком из подземного мира. Рана от топора, что привратник оставил на его боку, всё ещё кровоточила, раздражённая нашей пробежкой по бескрайним землям Фракии – вместе с раной оставленной копьём Римлянина.
Естественно, у моего тупого Римского брата были раны под стать своему коню – самонанесённые, разумеется.
— Солус, — с ужасом сказала Селена, пока её глаза прослеживали худшие из его ран. — Ты ранен.
Корки крови на обеих ногах, свидетельства колотых ран в тыльные стороны его коленей. Колотая рана слегка слева от его сердца, очень похожая на ту, что определённый ублюдочный пиратский ребёнок дал мне с помощью гастрафета. Бесчисленные уродливые ушибы, что становились темнее и уродливее с каждым часом, нанесённые кулаками, ботинками и посохами из плотно сплетённых виноградных лоз. Он выглядел так, словно только что вышел оттуда, откуда мы только что пришли. Моё полное отсутствие ран, напротив, делало контраст ещё более ярким.
— Вы двое тоже видели лучшие дни, — заметил Сол.
— Что случилось? — спросил его Скифас, и я мог только представить, каких монстров он представлял себе ответственных за этот урон.
Сол прочистил горло и сплюнул комок крови на доски рядом со своей лошадью: «Мы поговорили с Орфеем».
— Орфеем, который мертвец?
— Вы оба? — спросила Селена. Вопрос, который она не сказала, но предполагала – это: «Почему ты в порядке, когда Римлянина растерзали?»
— Мы приняли участие в мистических обрядах Авгура, — объяснил я, пожимая плечами в ответ на их сомнительные взгляды. — Привратники дали нам чаши из слоновой кости или рога, каждая наполненная смесью молока и мёда, с дурманящими свойствами. Стандартная практика для обрядов любого культа, просто... слегка более, мощная.
Сол хмыкнул. Это, если признаться, было преуменьшением.
Скифас многозначительно осмотрел Римлянина с ног до головы: «И затем?»
В течение нашей поездки обратно к южному берегу, где мы оставили наш корабль, мы с Солом обсудили много вещей. Первой из которых была: что именно каждый из нас увидел после поглощения содержимого наших чаш. Мы быстро поняли, что каждый из нас испытал одно и то же видения прошлых и будущих жизней Загрея. Это только после этого наш опыт начал различаться. Для меня это были иллюзии моих кузенов, что могли бы быть. Для Сола это было что-то совсем другое.
Римлянин нахмурился, его глаза стали отдалёнными, пока он вспоминал: «Существуют великие и меньшие тайны. Трупы героев и трупы богов. Я не знаю, классифицировался объект Орфической веры среди "великих", но он точно был больше, чем просто герой».
Дочь Алого Оракула моргнула: «Он?»
— Ты встретил его, — восхищённо сказал Скифас. Проводя совершенно неправильные связи. — Ты помнишь его. Его личность, или, возможно, его внешность? Его имя? Можешь ли ты вспомнить его имя?
— Я помню, что спрашивал его об этом, — сказал Сол, раздражённый от воспоминания об этом. — Он сказал, что оно не имеет значения.
— Ты говорил с ним? — спросила Селена, делая шаг вперёд, и взволновано тянясь к его голени. Атлас предупреждающе фыркнул, но не остановил её. — И он ответил?
— Ты говорил с мёртвым богом, — сказал Скифас, звуча уверенным в этом. Был ли это бог? Было ли хоть что-то из этого реальностью? Или мы просто увидели то, что хотели увидеть, услышали то, что хотели услышать, будучи под влиянием наваждающего молока и мёда? Я всё ещё не был уверен.
Сол вздохнул: «Возможно. Но наш разговор был кратким, и он закончился разногласием».
Я закатил глаза, когда очередная нелепость приняла форму в воображение Скифаса.
________________________________________
Была ли виновата одна только удача?
Это было моим первым инстинктом. Моим первым заключением, тем, которое мне было проще всего принять. Каждый культиватор, что жаждал забраться на высоты, знал, что Судьбы были против них, и если не сегодня, то завтра, или послезавтра. Было просто винить в моих обстоятельствах женщин, что трудились на небесном станке. Это делало всё проще.
Но если бы я принял это, то я должен был принять, что всё было их работой. Я должен был отдать им все мои радости вместе с моими печалями. Я должен был отдать им заслугу за мои триумфы вместе с моими трагедиями. Если я хотел прятаться за их юбками и винить в моём недовольстве нити их судьбы, то я должен был отдать Судьбам всё, чем я являюсь, чем я был и чем я когда-либо буду.
Я отказываюсь отдавать себя им. Я умру, прежде чем позволю этому случиться.
Но кого тогда винить? Моего отца, который в своей юности страдал под ярмом Тирана так же, как и я? Моих кузенов, которые проливали кровь и слёзы, пытаясь спасти меня от моего же недовольства? Может быть, моих тёть и дядь, старейшин культа, саму Розовую Зарю и Пылающий Закат, и Бушующее Небо в придачу?
Винить Отца. Винить разрезанный труп павшего бога солнца. Винить сам мир.
Как нелепо.
Морские псы, снаряжающие Эос, сделали перерыв в гребле вскоре после того, как луна прошла свой зенит. Звёзды над Эгейским Морем освещали волны и указывали нам путь, пока невидимые руки моего намерения работали вёслами. Наши моряки растянулись по своим скамейкам и, прижавшись спинами к поручням корабля, погрузились в сон, как только нашли удобную позицию. Они гнали себя до изнеможения, память об их освобождении всё ещё была достаточно свежа, чтобы они стремились угодить нам.
Крония и Атлас спали на кормовой части палубы, их выдохи ощущались словно потоки жара от костра на наших спинах. Нам пришлось переместить скамейки и людей, чтобы освободить им места, но, в конце концов, они согласились остаться на корабле. Они были достаточно истощены своим путешествием и недавним пробуждением, что я думаю они могли бы заснуть даже в том мешке со змеями, коим Сол угрожал своему жеребцу пару дней назад.
Сам Сол сидел, скрестив ноги, на носу корабля около резной носовой фигуры. Скифас сидел лицом к Римлянину на скамейке рядом. Они тихо разговаривали, Герой Косящего Шквала время от времени качал головой или слабо жестикулировал руками.
Посадить Римлянина напротив лошадей было необходимостью, которую мы быстро заметили, когда Атлас ступил на корабль, и едва не перевернул его. Проблема со зверем была очевидной, Атлас сам по себе весил почти как десять человек, но Римлянин был сюрпризом. Будь то его продвижение или близкая встреча с отклонением, он теперь ходил неся вес, которого не было на нём раньше. И у Скифаса, и у Селены были свои теории относительно причины этого, но Сол не потрудился назвать вероятную причину. Я не стал делать это за него.
Это было бы не очень справедливо с моей стороны, учитывая, что у меня самого не было желания рассказывать о моей невзгоде.
Я прислонился затылком к мачте Эоса, с другой её стороны дочь Оракула напевала тихую мелодию себе под нос, пока я рассматривал лунную славу.
— Мёд и вино, — пробормотал я.
— И две лошади тоже, — ответил она. — Я скажу, что наше первое путешествие было успехом.
— Возможно.
Вернуться к Эосу было правильным решением, в конце концов. Наши Героические спутники выбрали тот же курс действий, хотя их и отбросило почти вдвое дальше в совершенно другую сторону. Потерянные в хтонических ульях и бродящие по подземному миру в поисках истинного выхода – ворот из рога, а не слоновой кости. Мы обменялись историями, пока Эос уплывал от Фракийских берегов, а солнце падало с небес, время от времени влезая в рассказы друг друга с дружеской подначкой или недоверчивыми требованиями подробностей.
Когда на него надавили, Сол достал одну золотую чашу с вином из глубин своей тени. Подарок от безликого мужчины, с которым он разговаривал, пока я беседовал с наваждениями моей семьи. Похоже, что даже пока его легион тащил его в темноту, у него хватило мозгов схватить чашу, пока он падал.
А чтобы подтвердить свои заявления, Селена достала из складок своих шелков здоровый пчелиный улей, испещрённый следами зубов и истекающий мёдом. Мёд был использован, чтобы излечить хтонические укусы, и очистить вены Героя от их галлюциногенного яда.
Но зачем она съела сам улей?
— Возможно? — озадаченной спросила дочь Оракула, наклоняя голову из-за своей стороны мачты. — Что в этом путешествие было неудачей?
Она солгала нам, когда рассказывала свою историю. Я не знаю как, или почему, но я знаю, что она солгала. Я могу чувствовать это в шепчущем эхе её сердца. Что-то, что я едва могу подслушать, точно так же, как я смог услышать шепотки риторики Сократа моим Софическим чувством в его пещере, пока он пинал меня с Солом.
Культиватор может улучшить свои чувства по мере своего продвижения, и, в свою очередь, открыть для себя совершенно новые чувства. Это не делало нас всезнающими, однако. Мы могли обнаружить пневму другого культиватора нашим Гражданским чувством, оценить их относительное положение, если оно было не слишком выше нашего собственного, но это при условии, что этот культиватор решит показать свою силу миру. Заявить о ней, а не держать её в себе.
С Софическим чувством было то же самое, восприятие Философа позволяло им обнаруживать и отвечать на риторику их сверстников. Когда я призывал принцип или провозглашал истину для ушей всего мира, я хотел, чтобы меня услышали. Любой, у кого было чувство риторики, услышит такое заявление, если он того пожелает. Призыва истин, что использовал Сократ в той пещере, не были показаны нам таким образом. Он держал их при себе. Он заставлял нас работать, чтобы просто уловить намёк на них. Это делало прямое противостояние его риторики практически невозможным – это была разница между шёпотом и криком.
Как оказалось, то же самое было верно и для Героев.
Я мог слышать шепотки сердец Селены и Скифаса таким образом, каким я не мог ни с одной другой душой на корабле. От них исходило ощущение, которое я мог почувствовать, словно слабейшее постукивание по моим рёбрам. Слишком тихое и хорошо скрытое, чтобы его полностью понять, что-то, что невозможно выразить словами. Если бы мне нужно было сравнить его с чем-то, то это было похоже на пламя за их глазами. Всегда горящее, но недостаточно горячо, чтобы почувствовать тепло. Недостаточно яркое, чтобы ослепить.
Но любой мог заметить, как это пламя дрожит в такт их настроению, и точно так же я мог почувствовать, как их сердца дрожат, когда их провоцируют. Селена солгала, может лишь по упущению, но всё же, и Скифас тоже. Какую именно часть их истории они изменили, я не мог сказать. Но я почувствовал, как их сердца дрогнули. Я слушал, напрягая это новое восприятие, что Орфей пробудил во мне, так сильно, как только мог, и я услышал их мгновенную нерешительность.
— Я узнал за последние пять дней больше, чем за любой год, что я провёл в Розовой Заре, учась у мудрейших людей, что Алый Город может мне предоставить, — наконец сказал я. — Я видел вещи, о которых раньше я только слышал истории. Я встретил мужчин и женщин, настолько же отличных от меня, насколько я отличаюсь от Сола, и я лично видел неравенства в наших культурах. Недели вроде этой – это причина, почему я покинул мой дом. Опыт вроде этого – это то, как я знал с самого начала, что я желаю сильнее всего на свете. И всё же, вот я нахожусь в конце этого маленького приключения, ощущая себя более пустым, чем когда я его начал. Как? Почему?
— Ты слишком много думаешь.
Я моргнул: «Прошу прощения?»
— Фракия – прекрасная страна, не так ли?
Я поднял бровь: «Какая её часть?»
— Её жёлтые горные хребты и пышные долины между ними. Её звери: медведи и сопящие свиньи, что бродят по зарослям, и лисы и прыгающие козы, что обхаживают вершины гор. Её реки, что текут от Эгейского Моря и до самых дальних неизведанных просторов. И её снег. Снег, что покрывает каждый чертополох и сосну, как только ты зайдёшь достаточно далеко на север. Настоящая северная зима, а не слабая пародия, что мы испытываем в наших городах. Разве всё это не было невероятным зрелищем?
Я обдумал её слова в течения долгого мгновения. Это было титаническое усилие, отделить эти виды от разочарования, что запятнало их в моём разуме. Но когда я всё-таки смог это сделать...
— Оно было, — понял я. — Они все были прекрасны. Всё из этого.
И я испортил их для себя. Не Скифас, со своими рассказами о покойном Бакхусе. Не люди Фракии или привратники Орфического Дома, с их варварской непочтительностью. Я это сделал.
— Я не покидала город Олимпии в течение многих лет, и когда у меня это всё-таки получалось, я никогда не заходила далеко, — понимающе сказала дочь Оракула. — Это всё для меня новое. Каждый вид и запах ощущается настолько более ярким, почему-то. Более лёгким...
— Ярко-золотым, — прошептал я.
— Именно. — Радостно кивнула она. — Ты видел за пять дней то, за что большинство людей отдадут руки и ноги, чтобы испытать, и ты ушёл отсюда с лошадью, за которую любой культиватор заплатит целое состояние. Я не знаю, что ты думал, что ты найдёшь здесь, Грифон, но ты позволяешь этому ослепить себя к тому, что ты действительно нашёл. Ты это часто делаешь, я думаю.
Я фыркнул: «Ты знаешь меня лишь неделю».
— Я знаю тебя дольше этого, — не согласилась она. — Солус часто о тебе говорит.
Луна была яркой сегодня.
— И хотя у меня нет ушей Скифаса, я обращаю внимание на слухи на горе. Ты пускаешь волны, куда бы ты ни пошёл, насколько я заметила. Зачем? Зачем ты провоцируешь людей таким образом?
Я пожал плечами: «Меня это забавляет».
К моему шоку и ярости, я почувствовал, как моё собственное сердце дрогнуло. Я не лгал. Уродливое, предательское сердце, я не лгал.
— Это не всё, — пробормотала Селена.
Моя губа поднялась над зубами.
— У тебя высокие ожидания. Я понимаю это. И я так же верю, из того, что мне рассказал Солус и того, что я видела из твоих действий за наше короткое время вместе, что ты хочешь, чтобы люди оправдали твои ожидания. Ты хочешь помочь им превзойти их.
— Младшая сестра, расскажи мне больше.
— С радостью, старший брат, — сказала она, не озабоченная моим сарказмом. — Ты высокомерный человек, что считает себя пупом земли, потому что тебе ещё ни разу не доказали твою неправоту ни в чём, что действительно имеет значение.
— Хо, понятно.
— К сожалению, чем больше тебе доказывают твою правоту, тем больше ты презираешь мир за то, что он не смог доказать твою неправоту. Потому что ты знаешь, что твои действия жестоки – словно мир и все его люди сделаны из железа. Словно ты можешь закалить их слабости, если только приложишь достаточно жара.
Я встал.
— Это похвально, что ты хочешь, чтобы они стали лучше, — сказала она, продолжая сидеть, прислонившись спиной к мачте. Она искренне посмотрела на меня, огни за её глазами горели всё ярче, пока она выражала правду своего сердца. — Но не все сделаны из железа, Грифон. Некоторых огонь лишь обжигает.
Я отвернулся от неё и пошёл по палубе к Солу и Герою Косящего Шквала. Пока я шёл, дочь Оракула предложила мне свой последний совет.
— Попробуй быть честным!
Обновлено: 13.02.2026