Сын Рима
Гневные руки схватили меня за шею, они схватили белую ткань моего хитона и локоны моих волос, которым я позволил отрасти слишком сильно, закрыли моё лицо и впились пальцами в промежутки между моей кожей и бронзовым нагрудником, что дал мне Овод. Моя собственная тень взяла меня в свои руки и потащила меня вниз. Вниз в глубины.
Вниз на мои колени.
Сражайся. Пока не падёт последний человек.
Я упёрся моей правой рукой в землю, останавливая мои колени на расстоянии ширины пальца от земли. Вены на моей руке вздулись от напряжения. Теневые руки, что утащили меня вниз, изменили свою хватку, они опустились на мои плечи и начали давить. Мои пальцы впились в землю от усилий.
— Я во́рон, — сказал я, принимая головокружение вызванное идеалом, которому я верно следовал, и резко вдохнул, когда мой полуночный плащ двинулся и надавил на хватающие руки. Я взял эту силу, Греческую исключительность внутри моей души, и наполнил своё тело ей. Мои мускулы напряглись, и я мучительно медленно начал подниматься. Слишком медленно. Я сузил глаза. — И я недоброжелательность...
— Я солдат.
Мои колени врезались в землю. Полуночная вуаль была оторвана от моего лица. Оторвана руками человека, который просто не мог этого сделать.
Я видел, как он потерял эти руки.
Глухие вопли боролись с громовым биением моего сердца, пытаясь привлечь внимание моих чувств. Глаза мужчины сузились в отвращении при виде меня, и он отвёл другую свою руку назад. Вспышка ослепительного света и ошеломляющая боль почти заглушили звук деревянного посоха, сломавшего мне левую скулу. Удар откинул меня назад, прочь от мертвеца и в руки ещё более беспощадных теней.
— Что?.. — попытался сказать я, но ещё одна пара рук схватила моё лицо и закрыла мой рот.
— Как солдат, я поклялся добросовестно выполнять все приказы Капитана – и потому я сражался. — Голос солдата эхом звучал в моих ушах, бесчисленное множество других говорило вместе с ним и поверх его голоса одновременно. Все они говорили одни и те же слова. Моё сердце замерло у меня в груди.
— Я поклялся не оставлять мою службу, и потому я остался на моём посту.
Нет.
— Я поклялся не избегать смерти за Римскую республику. И потому я умер, — произнёс Первое Копьё Пятого Легиона, каждое слово било сильнее, чем деревянный посох когда-либо мог. Каждое слово било сильнее предыдущего, потому что я узнал их. Я знал их. Я лично принимал их три тысячи раз раньше.
Sacramentum militare.
— Это клятвы, что мы принесли тебе, и ни разу мы не отступили от них. — Первое копьё отвёл свою ногу назад, пока люди его когорты давили на меня всё сильнее. — Но что насчёт тебя?
Старший из центурионов Пятого Легиона вонзил свой ботинок мне в живот и отбросил меня назад. Я перекатился и захрипел, блюя кровью на пепельную землю...
Пепельную.
Я приподнялся и посмотрел вокруг себя, на поля покатых холмов и сломанных щитов. Я посмотрел выше, на длинные чёрные облака, что заслоняли небеса, и увидел, что это на самом деле вообще не облака. Это были воро́ны. Тысячи тысяч воро́н кружили по небу и жадно каркали.
Вдали я услышал вой волков.
— Что насчёт капитана? — спросил другой мертвец. Хлыст ударил мою спину и сорвал полуночную мантию во́рона вместе с кожей под ней. Я ахнул, наклоняясь вперёд. — Что насчёт любимого сына Рима? Что насчёт твоих клятв?
Голос ребёнка поднялся над остальными.
Мой голос.
— Этот солдат клянётся добросовестно выполнять все приказы Генерала, — я услышал мой голос, приносящий клятву, десятилетие и целую жизнь назад. Хлыст ударил второй раз, ударяя по моему затылку и вонзая мою голову в грязь. Люди Пятого плюнули на мою спину и надавили на меня сильнее.
Когда мне удалось вновь поднять мою голову, я обнаружил, что нахожусь в том, что осталось от палатки Генерала. Это было не более чем кольцо сломанных кольев и порванных кусков ткани. Раскладушка была разорвана, а песчаный стол перевёрнут в грязи. Всё, что осталось, это скромный деревянный сундук. Сундук, на котором Генерал сидел, пока занимался своими делами.
— Сделал ли ты, как тебе было приказано? — спросил старший логистик Пятого Легиона, мудрец военного дела, которого Гай выделил из своего собственного легиона, чтобы помочь мне, он вывернул моё ухо и развернул мою голову. — Послушался ли ты?
Сражайся. Пока не падёт последний человек.
— Я...
— Молчи.
Мертвец выбросил меня из палатки, и я упал в море. Вода была холоднее, чем в любом средиземноморском море. Шок от погружения выдавил воздух из моих лёгких и заставил мои инстинкты предать меня, попытаться вдохнуть воздух, когда вокруг была лишь солёная вода. Я кашлял, пока пинал руки, что пытались схватить мои ноги. Я отчаянно потянулся вверх, пробивая поверхность воды и хватаясь за поручень корабля. Я вытащил себя из воды, даже когда теневые пальцы пытались поддеть кончики моих пальцев и оторвать их от поручня.
— Этот солдат клянётся, что он никогда не покинет службу.
Откашливая солёную воду и пытаясь отдышаться, я осмотрел потрёпанную палубу всего, что осталось от Римского флота. Сломанная мачта и паруса, пробитые стрелами и клинками. Во всех направлениях, настолько далеко, насколько я мог видеть, тонули Римские военные корабли. Ни на одном из горизонтов не было видно ни клочка земли. Ничего нельзя было услышать, кроме карканья воро́н сверху и воя волков вдали.
— Или ты уже пошёл дальше? — спросил меня магистр волн, сидя на сломанной мачте своего последнего тонущего корабля. На его бедре лежала ручная баллиста, кончик болта которой был нацелен на моё сердце. — Или ты всё ещё солдат легиона?
— Я в...
Тетива была спущена, и я прыгнул в сторону. Болт баллисты пронзил плоть под моим левым плечом вместо моего сердца. Я перелетел обратно через поручень корабля, истекая кровью.
Я приземлился в грязь. Вой волков больше не был отдалённым.
— Этот солдат клянётся, что он не будет пытаться избежать смерти за Римскую республику!
Sacramentum militare была священной Римской клятвой. Под светом бушующего неба она связывала человека с легионом. Если он когда-либо нарушал её, он становился sacer – отданный богам.
Твоё сердце и душу за Рим.
Я поднял мою голову.
Пятый Легион осуждающе смотрел в ответ.
Разрозненные и сломанные, их глотки были вырваны, а их броня вбита в их собственные сломанные тела. Мёртвые и умирающие. Жертвы моей первой и единственной кампании. У некоторых из них вообще не было глаз, но я всё равно чувствовал их взгляды.
— Капитан Соли и Пепла, — гортанный и рычащий голос пробился через вой и карканье воро́н. — Избегаешь ли своего праведного конца?
Я крикну и рванулся вперёд, упираясь моей ногой и пытаясь подняться. Мои пальцы вонзились в грязь и нашли древко моего копья. Я вложил все силы, что у меня были, пытаясь поднять его.
— Ты должен своим людям смерть, — заговорила Карфагенская гончая. Читая мне лекцию.
— Я собираюсь отплатить им, — сказал я яростно, моя левая рука дрожала, пока я поднимал её, а руки дюжины бронированных легионеров пытались прижать её вниз.
— Давай тогда. Встань, если можешь. Убей меня, если можешь. Это не имеет значения, в конце концов, – не в этом месте.
Мой гнев кипел: «Здесь или там, это не имеет значения. Я убью тебя дважды». — Я сделал выпад.
Я упал.
— Ты должен своим людям правильную смерть. — Пёс небес ушёл прочь, пока люди Пятого наваливались на меня один за другим. Отягощали меня и вдавливали моё лицо в грязь.
— Почему?! — я вырывался, прекращая попытки подняться и фокусируя все мои силы, все, что от них осталось, на удержании моего копья. — Враг там! Накажите меня, когда собаки мертвы. Судите меня в зданиях их сломанного города, вынесите мой приговор поверх их трупов! Наша работа ещё не закончена! — если у меня есть оружие, я могу сражаться. Если я могу дышать, я могу сражаться. Если...
Первое копьё взял моё оружие в руку и вырвал его из моей хватки.
— "Наша", — повторил он. Презрение в его голосе заставило мою кожу покрыться мурашками. — "Наша". Как будто ты один из нас. Как будто ты "Капитан", коим мы называли тебя. Как будто ты вообще Римлянин.
Солдаты, что помогли вырастить меня, схватили меня за плечи и бросили меня в стену из обугленных кирпичей. Она треснула и развалилась, уже ослабленная раньше, и я упал в обломки.
Вокруг меня горел Рим.
— "Я Римлянин", — один из пяти тощих трибунов прошипел в моё ухо, молодой офицер вонзил кинжал в заднюю часть моего колена, когда я попытался подняться. Я проглотил звук агонии и перенёс вес тела на другую ногу.
— "И я Грек". — Второй тощий офицер закончил мою цитату, вонзая свой кинжал в другое моё колено. Оба человека, младшие офицеры, которые всё ещё были моими старшими по годам, вывернули свои кинжалы и осудили меня.
— Я являюсь обеими из этих вещей, — сказал я, мой голос был грубым от боли и нарастающей слабости. — Я являюсь обеими, но прежде всего я Римлянин! Прежде и превыше всего!
— Ты ничто. Ты никто.
Я оскалил зубы и призвал капитанскую добродетель...
И увидел звёзды. Звёзды и упавшие статуи. Кирпичи и осколки раскрашенной глины, остатки разрушенных колонн – здание, упавшее на мою голову. Даже так, я попытался сжать мой кулак.
Гравита...
Удары коленей, локтей и беспощадных кулаков.
— Твой отец был хорошим человеком, — сетовал старший легионер, прижимая мою голову ниже. Я узнал его голос, выделил его среди сотни других, говорящих поверх него. Его звали Кальвус. Он служил в той же когорте, что и мой отец, до того как мой отец стал капитаном Пятого.
— Твой дядя был великим человеком, — оплакивал старший логистик Гая, вставляя шнур кнута между моих зубов, когда я попытался укусить пальцы, что держали меня. Обуздывая меня словно лошадь.
— Ты не являешься ни одним из этих людей, — осудил меня первое копьё так откровенно, как никогда раньше. Он опустился на колени и встретил мой взгляд с гневным разочарованием. — И ты не являешься ни одной из этих вещей. Ты можешь играть свою роль, это я признаю. Греки хорошо тебя обучили, и ты изучил Цезаря достаточно хорошо, чтобы играть роль, что он тебе назначил. Но ты не капитан. Ты не один из нас. Ты никогда им не был, и даже сейчас ты не способен этого понять – потому что Восток забрал ту часть тебя, что могла.
Было сложно говорить с кнутом во рту. Я всё равно попытался. Он покачал головой и вновь ударил меня деревянным посохом.
— Мы уважали твоего отца. Мы верили в Цезаря. Но мы любили тебя.
Мои глаза распахнулись.
— И что мы получили за свою любовь?
— Ты поклялся выполнять команды Генерала, — прошептал юноша, почти такой же молодой, как и я. Его глаза были вырваны, и плоть его разорванной глотки двигалась, как полуоткрытые шторы, каждый раз, когда он вдыхал и выдыхал. — Ты поклялся. Так почему ты прекратил сражаться?!
— Я не прекращал, — хрипло сказал я. Он плюнул на меня.
— Ты поклялся никогда не покидать службу, — сорвался другой. — И вот ты здесь, в целом мире от битвы. Уплывая дальше на восток каждый день!
— Я должен стать сильнее.
— Греческим способом, — презрительно сказал Первое Копьё, ставя ногу на середину моей спины и давя меня вниз. — Где Цезарь и все его легионы потерпели неудачу, ты один преуспеешь. Ты один стоишь больше, чем Рим и все его легионы.
— Нет! — я ударил кулаками по сломанному известняку дороги. — Это не то, что я говорю!..
— Это то, что ты подразумеваешь.
Напряжение нарастало в моём позвоночнике.
— В Греции или во Фракии, куда бы твои варвары ни увели тебя, капитан может быть чем-то ещё. Но в Риме капитан отдаёт больше, чем он берёт! — первое копьё ударил своим деревянным посохом по моей спине, и люди его когорты закричали в одобрении. — Ты шагаешь по Востоку, пока твои солдаты гниют на солёных полях и у тебя хватает наглости хвастаться тем, что ты вёл их! Как если бы ты заслужил эту честь! Как если бы она была твоей!
Человек, что лично спас жизнь Цезаря на поле боя, вновь и вновь бил меня своим боевым инструментом. Человек, что заслужил эпитет Virgus, Посох, ударил меня орудием своей дисциплины.
Секстий Бакулюс, Первое Копьё, что сильнее всех пытался компенсировать за мои недостатки как Капитана Пятого Легиона, ударил меня в четвёртый и последний раз, и сломал свой деревянный посох о мою спину.
— Ты думаешь, что ты лучший Грек, чем Римлянин? Пожалуйста, покажи нам.
Они ждали, пока я отплёвывался и хрипел. Когда я, наконец, смог нормально вдохнуть, я едва смог выдавить из себя одно слово.
— Как?
— Как любой Грек начинает своё путешествие? Вообще любой культиватор? — три тысячи рук легли на мои плечи, а затем ещё три тысячи присоединились к ним.
— Встань, — Пятый Легион приказал мне, давя на меня всей своей силой. Я бесполезно боролся и напрягался. Я не смог даже поднять мои колени от земли.
Они бросили меня через упавшие здания и фонтаны, заполненные испорченной пеплом водой. Я остановился посредине Форума. Перед Двенадцатью Таблицами, или того, что от них осталось.
— Встань собственной силой! — шесть тысяч рук снова схватили мои плечи, давя, толкая, сокрушая.
Я закричал от усилий в тёмные от воро́н небеса, я вложил всё, что у меня было в попытку подняться. И я смог подняться, немного, на ширину волоса, прежде чем напряжение в моём позвоночнике превратилось в резкую боль и мои колени врезались обратно в камень.
— Мы поддерживали тебя, — гремел голос Пятого, в моих ушах и в мире вокруг меня. — Со дня, когда умер твой отец и до дня, когда мы отправились за ним, ты стоял с помощью нашей силы. Ты взял у нас, и всё, что у нас было, мы отдали тебе!
Я выл, пока мой голос не сломался. Я рылся пальцами рук и ног в камнях в поиске опоры, срывая ногти с них пока я пытался найти хоть что-то, за что можно было зацепиться. По невысказанному сигналу, все три тысячи легионеров вонзили мою голову в камни, прежде чем поднять меня в воздух, а затем снова бросили меня вниз.
— Ты поклялся, что ты умрёшь за Римскую республику, но вот ты здесь. Живой.
— Пока работа не сделана, — прохрипел я, бредя от боли. — Работа...
— Нет никакой работы! Нет больше никакого Рима – ты потерпел неудачу! Ты проиграл!
— Даже так...
— ВСТАНЬ.
— Я не могу. — Я упрямо закрыл мои глаза, пытаясь сдержать нарастающий жар. Я прошептал эти слова хрипло, как молитву. Мы не плачем, пока битва не выиграна.
— Ты не можешь. Ты не мог. Ты никогда не сможешь.
Три тысячи мертвецов вонзили гладиус в камень рукоятью вперёд так, чтобы его блестящее лезвие указывало в небеса. Метал был полированным и блестящим. Незапятнанный войной. Непроверенным и незакалённым.
Нет. Ещё нет.
— Ты пожинал плоды службы своего отца без его усилий, — человек, что служил в первой когорте моего отца, осудил меня. — Ты стоял на наших плечах и называл себя нашим капитаном. Заставлял нас нести твой вес, пока мы страдали с нашим.
— Не более. Теперь твоя очередь нести его.
Пятый Легион поднял меня на ноги в последний раз. Лезвие гладиуса блестело подо мной.
— Ты понесёшь этот вес.
Вес трёх тысяч миров упал на мои плечи одновременно, и я ослеп от боли. Я почувствовал, как земля треснула, а камни раскололись в пыль под моими пятками. Мои колени дрожали, а агония в позвоночнике удвоилась, а потом удвоилась снова. Я почувствовал, как что-то треснуло внутри меня, трещины начали ползти вдоль пневматических каналов созданных костным мозгом Держателя-Поводьев.
— Всё, что ты когда-либо делал, это падал, — заговорил легион, что вырастил меня, каждый из них как один. С синхронностью, которой я не мог соответствовать, потому что я больше не был частью него – как если бы я вообще когда-либо был ей. — Если это всё, на что ты способен, тогда пади. Если ты не способен стоять как Капитан, тогда меньшее, что ты можешь сделать – это пасть как один.
— Нет, — простонал я, напрягаясь под тяжестью трёх тысяч сломанных солдат.
— Ты хочешь быть Римлянином? Ты хочешь быть нашим? Тогда будь тем, чем ты заявляешь, что являешься! Будь Капитаном, сейчас и никогда более! Что делает Капитан, когда он теряет свой легион?!
Они опускали меня всё ниже. По длине пальца за раз. Их руки давили, их пыльцы хватали за всё, что могли. Я сопротивлялся всем, что у меня было, а затем ещё больше тем, чего у меня не было.
Ещё нет.
Они выли и бушевали. Рим пал: «Если не в жизни, то в смерти – умри. Умри Капитанской смертью!»
Не до тех пор, пока работа не сделана.
— ПАДИ НА СВОЙ МЕЧ.
Свет расцвёл во тьме павшего города. Воро́ны наверху закричали, когда их крылья сгорели, слабые тела сломались, а хрупкая плоть была сожжена потоками молний. Падальщики падающие с неба.
Грифон вырвался из моей тени и схватил меня за плечи. Истерзанные тени Пятого потянулись к нему, и он сжёг их бестелесные руки вдвое большим количеством своих. Некоторые из них горели, некоторые из них потрескивали молниями, но все из его рук светились.
— Высокомерные, беспородные трупы. Не трогайте моего брата.
Алый Сын Аликоса пнул капитанский гладиус из камней и плюнул флегмой в глаза Пятого Легиона, прежде чем утащить меня обратно в мою тень.
А затем вверх и прочь отсюда.
________________________________________
Мы вышли из теней и бреда обратно в Орфический Дом.
Я осел, моя голова безвольно откинулась назад, пока тьма подступала со всех уголков моего зрения...
Грифон с силой ударил меня по лицу.
— Ты совсем голову потерял? — гневно потребовал он, срывая полуночную вуаль со своего лица и яростно смотря мне в глаза. — Демоны внутри. Тех, что разорвали твой город, тебе уже недостаточно?
Я двигал моими губами, но у меня не было силы придать словами нужного воздуха. Он зарычал и потряс меня за плечи, прежде чем развернуться и швырнуть меня в опорную балку. Она застонала и треснула, опасно изгибаясь.
— Неужели ты забыл, зачем мы сюда пришли? Неужели ты забыл, что лежит впереди? — он схватил мой подбородок, его пневма заполняла пустой Орфический Дом. Его руки панкратиона хватали скамейки и стулья и разрывали их на куски, швыряя их в стены и в стропила в его ярости. — Ты не можешь больше позволить себе нерешительность! Ты должен выбрать, Сол.
— Выбрать? — прохрипел я, пытаясь подняться моей собственной силой, хотя бы раз в этой жизни. Мои конечности ощущались тяжелее, чем когда-либо раньше. Вес на моих плечах теперь был более мучительным, чем я когда-либо мог вспомнить.
— Ты стоял в застое с того дня, как пал твой легион, — сказал Грифон, алые глаза впивались в мои. — Путь перед тобой раздваивается, и ты потратил год, пытаясь идти по обеим дорогам. Тебе нужно выбрать одну. Мне уже всё равно какую. Будь Римлянином, если ты Римлянин. Будь Греком, если ты Грек. Но выбери одну! Выбери одну дорогу и иди по ней! Покажи мне убеждённость!
Грифон зажёг все тридцать своих рук панкратиона и изгнал каждую тень из Орфического Дома.
— Покажи мне Сола!
Я восхищался людьми, что вырастили меня, каждым из них по разным причинам. Моим отцом за его чистое и непоколебимое упорство. Аристотелем за его мудрость и умения использовать слова. Гаем за вес, что он всегда носил на своих плечах, словно его там и не было.
Но неважно сколько раз я пытался это отрицать с той ночи год назад, правды это не изменило.
Никто никогда не вдохновлял меня так, как Грифон.
Мы вместе открыли ворота из рога Орфического Дома и вывалились на холодный зимний воздух, наше дыхание клубилось словно пар, когда покидало наши рты. Грифон внезапно остановился перед первой деревянной ступенькой, и я вонзил наконечник моего небесного копья, чтобы остановить мой собственный импульс, напрягаясь против веса на моих плечах и слабости от моих ран.
Грифон в неверии смотрел вниз по ступеням.
— Что.
Из трёх лошадей, что мы отдали Фракийским привратникам, в обмен на допуск в их священный дом, одна была принесена в жертву земле. Покорная кобыла, которую изначально выбрал я, прежде чем передать её Селене, а потом Скифасу, лежала мёртвая в снегу с раной от топора на шее. Второе жертвоприношение было предпринято после этого.
Оно не удалось.
Чёрный жеребец и белая кобыла Грифона стояли над измятыми трупами Фракийских привратников, морды каждого из них были измазаны человеческой кровью. Пока мы ошеломлённо наблюдали, тощая бегунья Грифона наклонила голову и сделала изящный укус от бедра Фракийской женщины. Причину её смерти было невозможно пропустить, её череп был расколот словно перезрелый фрукт, а его содержимое разлетелось по покрытым снегом ступеням. Причина смерти мужчины была также очевидна: в его груди была воронка, и его сломанные рёбра расходились от неё словно паучьи лапки.
Виновник обеих смертей поднял свою голову от трупа мужчины, кости которого трещали во рту жеребца, пока тот жевал. На его левом боку была рана от топора, прямо около шеи, но не похоже, чтобы его это особо заботило. Гневные золотые глаза встретили мои, теперь более яркие, чем до того, как мы вошли в Орфический Дом. Он фыркнул, и пар, что вышел из его ноздрей, был гуще, чем тот, что выходил из наших. Я почувствовал его жар с вершины ступеней.
— Грифон, — заговорил я, мой голос напоминал зыбкий гравий. — Напомни мне, как животные улучшают себя.
Медленно, Алый Сын начал улыбаться.
— Так же, как и мы, — сказал он, делая первый шаг вниз. Его яркая белая бегунья тихо заржала, её глаза горели любопытным предвкушением, что напоминало мне о Сорее. — Они едят.
Он спрыгнул со ступеней и его кобыла побежала. В тот же момент жеребец поднялся на задние ноги, с чудовищной силой атакуя застрявшего в воздухе Грека.
Моё бронзовое копьё ударило его в бок, и ошеломило его на достаточно время, чтобы Грифон успел пролететь мимо, радостно крича, подражая энергичному ржанию звёздной кобылы. Полуночный боевой конь восстановился за секунду и закричал на меня с вызовом.
Я поставил одну ногу на ступени и мгновенно провалился сквозь них.
— Тебя зовут Атлас, — заявил я, снимая с себя шаткие деревянные доски и отбрасывая их в сторону. Пар вышел сквозь зубы жеребца в ответ на мою презумпцию. Я продвигался через снег одним болезненным шагом за другим. — Ты и я обрушим бушующее небо на город Карфаген.
Полуночный конь вскинул голову и прорыл борозды в замёрзшей земле. Очевидный отказ, насколько я мог видеть.
Я медленно вдохнул.
— Это не было вопросом.
Атлас бросился вперёд, и я двинулся ему навстречу.
Обновлено: 13.02.2026