Недоброжелательность
Рог выполняет. Слоновая кость обманывает.
Два Во́рона и две Героические души вошли в Орфический дом через ворота слоновой кости – или, возможно, они были из рога. Среди пустых трибун и тёмных балок Во́роны услышали эхо лиры там, где Герой Косящего Шквала ничего не услышал. И потому, они отправились в настоящий певческий дом, погрузившись в хтоническую тень, в которую воро́на могла лишь ненадолго войти.
До этого, два посвящённых Фракийской Орфической тайны увидели движение однажды пробуждённых теней. И потому они предложили каждому Во́рону напиток, который понадобится им, чтобы пережить их второе помазание. Подарок от Старшего Младшему, для каждого из них чаша из вырезанного рога – или, возможно, из словной кости.
Их напитки было простым молоком и мёдом, такие же, как и у каждой другой опьянённой души в певческом доме. В конце концов, это был не алкоголь, что опьяняет члена Орфической веры. Это был энтузиазм. Вдохновение божественной сущности.
Чтобы быть помазанным один раз, человек должен был узнать о правде, что скрывается под тёмной землёй. Из рога – правда. Из слоновой кости – только ложь. Чтобы быть помазанным дважды, и гордо встать как полноценный посвящённый хтонической тайной веры, человек должен увидеть эту правду сам. Испытать её, как первый и самый ненавистный сын алого греха, и таким образом переродиться.
Если их чаши были сделаны из рога, а чаши всех остальных зрителей из слоновой кости, тогда это будет означать, что их обряды были истинными. Если противоположное верно, тогда всё, что испытали Во́роны было ложью.
Во́рон, который был Лио "Грифоном" Этосом, знал, что его чаша была сделана из рога. Он знал это.
Но он начинал сомневаться.
— Я не знала, что ты можешь выглядеть настолько жалким, — сказала Лидия Этос, сидя рядом с Во́роном в тёмной чаще. — Подумать только, что я дожила до момента, когда ты сделаешь такое лицо. Миру, должно быть, наступает конец.
Во́рон не ответил её игривой издёвке. И он не обернул свою голову. Но он не мог остановить себя от того, чтобы смотреть на неё краем глаза.
Лидия Этос нежно смотрела на него, её черты были освещены тёплым огнём, который был совершенно неуместен в тёмной чаще. Она сидела на земле, лениво положив одну ногу на другую и поддерживая себя одним локтем. Она была одета не в её привычные шелка, но в кожаную одежду белого цвета с полуночной тканью поверх. Когда чёрная ткань сдвинулась на её плече, под ней открылся бронзовый нагрудник, сидящий на ней, как вторая кожа. Её настоящая кожа всё ещё была гладкой и белой, как мрамор, но теперь со слабыми следами старых шрамов.
Она стала выше, чем она была в последнем его воспоминании о ней. Линии мускулов на её ногах стали более заметными и, если её нагрудник прилегал к ней так же плотно, как выглядел, то мускулы её торса тоже были усовершенствованы. Она была усовершенствована. Теперь женщина, а не девочка. Воин.
И Героиня. Её глаза светились огнём её сердца, пока она осматривала его.
Она не была настоящей. Каждое слово, что она говорила, только сильнее убеждало его в этом. Каждое мгновение, что он терпел её наваждение, он становился менее уверенным в том, что чаша, из которой он выпил, была из рога, а не слоновой кости.
— Что не так, Лио? — спросил его Мирон Этос, сидя по другую его сторону. Освещённый тем же расплывчатым светом огня, его внешность была ещё более разительным контрастом, чем внешность Молодой Мисс. — Ты не произнёс ни слова с тех пор, как попал сюда. Это на тебя не похоже.
Мальчик, теперь практически мужчина, сидел, скрестив ноги и уперев локти в колени. Многие люди, большинство на самом деле, были неприглядным зрелищем, пока они не усовершенствовали себя. Мирон, однако, родился ангелом. Наимилейший младенец, позже очаровательный мальчишка, с обещанием стать красивым мужчиной в будущем, что было видно в форме его челюсти и переносицы. Молодой человек, за которым сейчас краем глаза наблюдал Во́рон, был исполнением этого обещания.
Наваждение Мирона Этоса нахмурилось, сведя брови, знакомое выражение, что теперь полностью изменилось. Он сохранил лучшие из своих черт и перерос те, что всегда выдавали его молодость, когда он пытался подражать своим старшим как ребёнок. Его бессознательное и озабоченное выражение больше не было забавным и милым. Его сузившиеся глаза теперь выглядели яростными.
И это ещё больше подчёркивалось голубым пламенем за ними. Маленький кириос повзрослел, но в отличие от наваждения Лидии он всё ещё не вырос полностью, но он всё равно был Героем. Беспрецедентное достижение для того, кто был так же близок к своему детству, как и к своему расцвету. Он носил нагрудник и поножи, со шлемом, увенчанным алым пером, лежащим рядом, а также кожаные ботинки. И вместо шрамов, как у Лидии, у него был пропитанный кровью шарф, обмотанный вокруг шеи.
Он тоже не был настоящим. Во́рон проигнорировал и его, хотя это и заставило его засомневаться чуть сильнее.
— И что мне полагается делать, если ты даже не смотришь в мою сторону? — пробормотал Кастор Этос сверху.
Он лениво сидел на нависшей ветке дерева, освещённый светом огня, его голова и нога, которой он позволил свиснуть, периодически покачивались в ритме. Его меч лежал на его коленях, а в руке он держал точильный камень. Каждый взмах камня по клинку был нотой ритма, который только он мог слышать.
Его черты были такими же прекрасными, как их и помнил Во́рон: его длинные грязные светлые волосы были связаны золотыми кольцами и заплетены в косу, что свисала ему почти до пяток. Его лицо было чисто выбритым, и вместо брони он носил только неукрашенную белую ткань, полную дырок. Он также был большим. Больше чем даже сам Во́рон.
Его глаз не было видно за полоской ткани, которой он обвязал их, но свет огней его Героической души просачивался сквозь неё.
Он не был настоящим. Но даже так.
— Ты можешь поговорить со мной, если хочешь, — уверила Рена Этос Во́рона. Сверху и справа от него, она висела головой вниз на другой ветке дерева, её руки свободно спадали вместе с её волосами, пока её ноги держали её на месте. Она улыбнулась и подмигнула Во́рону, зная, что он мог видеть её на краю своего поля зрения. — Только в этот раз, я не возражаю быть тем, кто слушает.
Её руки покачнулись, и железные оковы, прикреплённые к каждой из них, громко стукнулись друг о друга. По четыре оковы на каждой из её рук, оборванная цепь свисала с каждой из них. Тоже было верно и для её ног: четыре полосы железа на каждой икре, лежащие друг на друге. Она носила их как браслеты.
У неё даже был ошейник из жестокого железа на горле. Однако её это, похоже, не волновало. На самом деле, она даже исписала его: змей, поедающий свой хвост, был вписан на внешнюю сторону рабского ошейника, его голова встречалась с хвостом посередине её горла. Почему-то она не возражала.
Почему-то, несмотря на то, что она была скованна железом почто двадцать раз, огни её Героического духа продолжали тепло гореть за её глазами.
Она не была настоящей. Он сомневался.
— Ты нарушишь эту тишину, — сказал Николас Этос с непоколебимой уверенностью. — Это то, что ты делаешь.
Из всех наваждений, окружающих Во́рона, это было наиболее близким к последней памяти, что Во́рон имел о соответствующем культиваторе. Николас стал больше, чем он был раньше, почти таким же большим, как хтонический Герой Орфей, но Герои растут быстро, а молодой гений Розовой Зари растёт ещё быстрее. Его кожа всё ещё была загорелой, его глаза всё ещё горели голубым пламенем, его чёрные волосы были почти такими же короткими, как у Сола, и он всё ещё носил ту же броню и морскую одежду.
Помимо его увеличившегося роста, было только два настоящих отличия. Его обручальное кольцо исчезло, и рукоять его меча на бедре изменилась.
Он был наиболее близким к реальности, но он также был наиболее поддельным из них всех. Во́рон знал это, потому что он знал эту рукоять. Это была рукоять меча, что Во́рон носил на своём бедре прямо сейчас.
Во́рон знал, без тени сомнений, что его кузены не были здесь в этой тёмной чаще вместе с ним так же, как он знал, что здесь не было огня, чтобы осветить их и что у Николаса не было возможности носить клинок, что Во́рон носит сам.
Но он также знал, что его чаша была сделана из рога, а не из слоновой кости. Так же, как он знал, что мир за пределами алого города, за пределами досягаемости Дэймона Этоса, был огромным и ярким пространством, наполненным людьми, о которых стоило рассказывать истории. Во́рон, известный как Грифон, знал много вещей.
Он думал, что он знал их, по крайней мере.
— После всего этого времени я наконец-то увидел твоё угрюмое лицо, — размышляло наваждение, которое не могло быть Кастором, повязка на его глазах слабо светилась. — Я думал, что это будет успокаивающе. Но теперь я понимаю, что это просто заставляет меня чувствовать себя неспокойно. — Свет за ней ни разу не сместился. Его глаза не двигались, но его свисающая нога продолжала покачиваться в ритме неспетой песни.
— Что-то случилось, — предполагало наваждение, которое не могло быть Мироном Этосом. Молодой человек массажировал свои виски, горящие голубые глаза слабо вспыхивали, пока он усилено думал. — Что-то не так, я уверен. Подожди, просто дай мне подумать... — в свете без источника, капли крови, что падали с его шарфа, сверкали почти как золото.
— Тебе станет лучше, если ты поговоришь об этом, как бы плохо это не было. Это то, что ты мне всегда говорил, не так ли? — вися вверх ногами на дереве, наваждение, которое не могло быть Реной, опасно потянулось к Во́рону. Кончики её пальцев были украшены злобными золотыми когтями. Оборванные цепи её множества оков грохотали и блестели на свету. — Прояви это, Лио. Скажи слова, чтобы я могла помочь.
Наваждение, которое не могло быть Николасом, терпеливо ждало. Готовое ждать, пока Во́рон не заговорит, сколько бы времени это не заняло. Он праздно тёр рукоять своего меча большим пальцем, пока купался в тепле огня.
— Сын угрюмого молчания, — пробормотало наваждение, которое не могло быть Лидией, наклоняя голову, пока она осматривала Во́рона. — Что может быть настолько ужасным, чтобы запечатать твои губы? — она смотрела на него, словно она видела мираж, или полузабытое воспоминание. Что-то, что было почти здесь, но не совсем.
Слоновая кость обманывает. А рог выполняет.
Самой сильной ложью была та, что способна убедить. Убедить скептического человека во лжи было практически невозможно, если он знал куда смотреть. Такой человек должен убедить себя сам. Но что может убедить скептического человека отвернуться от правды и принять ложь.
Он должен хотеть, чтобы она была правдой.
В конце концов, разницу между слоновой костью и рогом было практически невозможно увидеть снаружи. Тебе нужно было взломать их. Тебе нужно узнать, что было внутри. Если ты найдёшь костный мозг – это рог, если нет – ложь.
Во́рон, известный как Грифон, помнил Орфический дом, в который они вошли. Он помнил, как они пересекли тени, чтобы поговорить с отголосками того, что когда-то было великими душами. Он помнил, как выпил молоко и мёд, и пал под его психоделическими свойствами. Этот лес был продолжением того опьянения. Эти подражания его кузенам не были настоящими.
Но он хотел, чтобы они были.
— Судьбы воистину жестоки, — наконец заговорил Во́рон. Каждый его кузен из слоновой кости – или они были из рога? – оживился от звука его голоса, сосредотачиваясь на нём. Во́рон сокрушался. — Как если бы этого уже было не достаточно. Мой собственный старший кузен, коим я давно восхищаюсь, ушёл, чтобы найти мир, который нельзя было найти дома. Как если бы этого было не достаточно. Старшее поколение, связанное братством и более великое, чем их величайший ребёнок.
Как если бы этого было не достаточно, что Во́рон сбежал из гнезда в поисках славы, и нашёл, что в мире не было ничего, кроме мрачной печали.
— Предательское сердце. — Во́рон сжал свою грудь. Его ногти провели кровавые борозды в его плоти. Наваждение или настоящая травма? Он не узнает, пока не проснётся. — Неприглядный голод. Что толку от духа, когда единственное, что горит, это огонь ненависти? Что толку от желаний, когда единственное, что я хочу, это то, чего у меня никогда не будет?
— То, что ты говоришь, не имеет смысла, Лио, — обеспокоенно сказал ложный Герой Мирон Этос. Молодой человек, который должен был быть мальчишкой, наклонился ближе к Во́рону, освещая в процессе ещё больше деталей своего пропитанного кровью шарфа – слона, пронзённого копьём.
— Ничто не имеет смысла. Этот мир не такой, каким должен быть.
— Тогда мы изменим его, — настаивала ложная Героиня Рена, изгибаясь в талии и поднимая подбородок, чтобы она могла как следует посмотреть на него. — Это то, что делает Герой, не так ли? Когда что-то неправильно, они это исправляют. Это то, что ты делаешь. — В свете без источника, пожирающий себя змей, вырезанный на её ошейнике, мерцал и почти что извивался.
— "Когда что-то неправильно, Герой это исправляет". Я думал, что это то, чем является Герой. Это то, чем должен быть Герой. Но в эти дни, Герой может быть чем угодно – до тех пор, пока он горит.
— Может быть. Должен быть. Какое это имеет значение? — нетерпеливо спросил Во́рона ложный Герой Кастор, бросая точильный камень на землю и оттягивая свою повязку на глаза вниз. Пустые глазницы смотрели безошибочно на Во́рона, огонь в них слегка потрескивал. — Мир существует. Мы тоже. С каких это пор Молодой Аристократ волнуется о реальности достаточно сильно, чтобы сокрушаться от её жестокости?
— Я всегда волновался. Обо всём. И всех. Вот почему этот мир раздражает меня.
— Потому что он меньше, чем, как ты думал, он должен быть, — понимающе сказал ложный Герой Николас. Он тёр рукоять Когтя, реликвии его покойного отца, рукой, не украшенной кольцом. Рукоять, которая на самом деле висела на бедре Во́рона. Рукоять, которая могла бы быть у него, если бы он остался в Алом Городе, если бы он вырвался на свободу вместе с его кузенами и взял то, что должно было быть его, чтобы унаследовать. — Потому что ты хочешь, чтобы он был больше.
— Потому что я знаю, что он был больше. Потому что я видел мир в каждой тени, потому что я знаю, что он может быть ярко-золотым, но жизнь, которую мне дали, была железной. Больше нет королей и королев славы. Больше нет вечных провидений. Остались только Тираны и безликие трупы пантеона.
Какой был смысл подниматься на гору, когда вид с неё был таким мрачным? Какое удовольствие было в триумфе, когда все твои противники были слабее, чем они должны быть? Слабее, чем их предки, жившие до них.
— Когда я выиграл Игры Дневного Света, это ощущалось хуже, чем если бы я их проиграл. Я думал, что эта горечь останется позади, когда я покину Алый Город, но вместо этого она последовала за мной. Куда бы я ни пошёл. Чтобы я ни сделал. Лучшее из того, что я нашёл, уже давно мертво и забыто. Отбросы – это всё, что осталось. Пустая победа – это единственный тип побед, что остался.
Окружённый прекрасными наваждениями, Во́рон отчаивался. Герой Николас показал ему, что ещё остались вещи, что стоит испытать в этой жизни, когда он вернулся домой ради своей свадьбы, горя ярче, чем когда-либо прежде. Братья Этосы показали ему, что семья может тянуться к высотам вместе, стоя плечом к плечу как равные. И теперь, в этой тёмной чаще Орфической тайны, Судьбы насмехались над ним, показывая ему то, что у него могло быть.
Его кузены, что сидели на краях его зрения, были тем, чем они действительно могли быть, если бы они родились раньше или он родился позже. Если бы они были храбрыми, а не трусливыми. Если бы они были умеренными, а не жадными. Мудрыми, а не глупыми. Праведными, а не мелочными.
Каждый из них нёс шрамы прошлых трагедий, но эти следы не делали их меньше, как они делали меньше Скифаса и остальных Героических культиваторов Олимпии. Они только улучшали их. Они только делали их больше.
Во́рон, известный как Грифон, отказывался смотреть на любого из ложных Героев, которыми могли быть его кузены, потому что он знал, что если он посмотрит, он никогда не сможет отвернуться.
— У меня могло быть всё это. У меня могли быть вы. Но вместо этого, я горю один.
Хтонический Герой Орфей спел свою песню через сердце Грифона, кладя слова на его язык через форму коммуникации, уникальной для него – но делая это, он показал чувствам Во́рона что-то, что только Герой должен был быть способен воспринять.
Наваждения, что носили лица его кузенов, было ложью, всё в них было ложью. Это включало в себя слова, что они говорили.
Каждый день, после того как Николас ушёл, Во́рон задавался вопросом, почему он не взял его с собой. Каждый последующий день, он размышлял, почему его младшие кузены были не такими же яркими, как старший гений. После того как он испытал историю Хилона, он думал, почему его отец наслаждался кампанией братьев, что голодали так же, как и он, пока его кузены удовлетворяли себя мелочными делами политики культов и аристоев. Что сделал Дэймон, чтобы заслужить своих спутников? Чего Грифон, не сделал?
Его ответ пришёл со всех сторон, произнесённый сердцами кузенов, которых он всегда хотел, но никогда не имел. От Героических душ среди которых, как Во́рон всегда знал, он и должен быть.
Его равных.
Каждый из них испытывал к нему лишь отвращение.
Ложная Героиня Лидия Этос грустно посмотрела на него.
— Ты и есть тень, не так ли?
Была ли его чаша из слоновой кости или из рога?
Так или иначе, боль была реальной.
Обновлено: 13.02.2026