Следующее утро для Эйкити Онидзуки началось не с отжиманий, а с официального приказа директора: «Временно отстранить от преподавания основ японской культуры до выяснения всех обстоятельств». Это означало, что его унизительный урок с иероглифами отменялся. Но классное руководство, к его великому удивлению, с него не сняли. Директор, видимо, рассудил, что программа по обмену важнее морального облика одного японца, и решил замять инцидент, ограничившись устным выговором с занесением в личное дело, которого у Онидзуки, впрочем, и не было.
Тамара Игоревна была в ярости. Она метала в него такие взгляды, что, будь у нее лазерное зрение, от него осталась бы лишь горстка пепла. Мария Владимировна его просто игнорировала. Она проходила мимо, глядя сквозь него, словно он был привидением. Это было хуже криков. Этот ледяной бойкот ранил его извращенное сердце сильнее любого наказания.
Но у него оставался 9 «Г». Его класс. Его «головняк». И сегодня у них был классный час. Тема, спущенная сверху завучем, звучала издевательски: «Нравственные ориентиры современного школьника».
«Нравственные ориентиры… — хмыкнул он, направляясь к кабинету. — Да уж, я им сейчас расскажу про нравственность. Глава первая: никогда не попадайтесь, когда подглядываете за женщинами».
Слухи о его вчерашнем «подвиге» у женской раздевалки, разумеется, уже облетели всю школу. Когда он вошел в класс, его встретила оглушительная тишина и тридцать пар глаз, в которых читался неприкрытый интерес и насмешка. Даже вчерашний хохот был не так унизителен, как эти понимающие ухмылки. Они все знали.
— Кхм, — начал он, стараясь выглядеть невозмутимо. — Тема нашего сегодняшнего урока…
— Сенсей, а правда, что вы вчера за Марьей Владимировной подглядывали? — громко, на весь класс, спросила та самая девица-инстаграмщица, Кристина.
Класс взорвался смехом.
— А что там было интересного, а, сенсей? — подхватил парень-мажор, Максим. — Расскажите, не стесняйтесь, мы свои.
Онидзука почувствовал, как его лицо заливает краска.
— Это не ваше дело! — рявкнул он. — А теперь тихо! Тема урока…
Он повернулся к учительскому столу и протянул руку, чтобы сесть на стул. И в этот момент почувствовал, что что-то не так. Что-то острое впилось ему прямо в… пятую точку.
— АЙЙЙЙЙЙААААААА!!!
Он подскочил на месте, как ошпаренный, издав вопль раненого бизона. В сиденье стула, острием вверх, торчала канцелярская кнопка. Классический, древний, как мир, школьный прикол.
Класс снова покатился со смеху.
— Ой, сенсей, что с вами? — издевательски поинтересовался «Бык» с задней парты. — Геморрой обострился?
Ярость, чистая, незамутненная, первобытная ярость вскипела в душе Онидзуки. Его лицо исказилось. Это была уже не просто шутка. Это было объявление войны.
— Кто. Это. Сделал? — прорычал он, и от его голоса смех в классе мгновенно стих. Он медленно обвел учеников взглядом, и в его глазах плясали адские огоньки. Даже самые отпетые хулиганы почувствовали, как по спине пробежал холодок. Этот японец-извращенец внезапно стал очень, очень страшным.
Все молчали, пряча глаза.
— Хорошо, — процедил он. — Раз по-хорошему не хотите…
Он подошел к своему столу, чтобы взять журнал. Он схватился за него, дернул… и не смог оторвать от стола. Журнал был приклеен. Намертво. Он дернул сильнее. Стол зашатался, но журнал не поддался.
— Суперклей… — прошептал кто-то с первой парты.
Это было уже слишком. Они издевались над ним. Они считали его клоуном, идиотом, которого можно безнаказанно унижать. Он был для них не учителем, а просто забавным зверьком из Японии.
Ну что ж. Зверек сейчас покажет им свои клыки.
Не говоря ни слова, он подошел к столу, ухватился за приклеенный журнал обеими руками. Напряг мышцы спины и рук. Вены на его шее и висках вздулись.
— ХРРРРРРРР!
С оглушительным треском и скрежетом он оторвал журнал от стола. Вместе с куском лакированной столешницы. В классе воцарилась мертвая тишина. Ученики смотрели на него с отвисшими челюстями. На дыру в столешнице. На его лицо, на котором застыла демоническая ухмылка.
— Я задал вопрос, — повторил он тихим, зловещим голосом, постукивая по столу журналом с прилипшим к нему куском ДСП. — Кто. Положил. Кнопку.
И тут «мажор» Максим, видимо, решив, что лучшая защита — это нападение, нагло ухмыльнулся.
— А что ты нам сделаешь, япошка? Пожалуешься директору? Нас все равно не накажут. Ты знаешь, кто мой отец?
Это была фатальная ошибка. Он нажал не на ту кнопку. Онидзука не боялся ни директоров, ни влиятельных отцов. Его уличные инстинкты взвыли.
— Твой отец? — переспросил он, медленно направляясь к парте Максима. — Мне плевать, кто твой отец. Мне интересно, кто ты.
Он подошел вплотную. Максим, хоть и старался сохранять невозмутимый вид, инстинктивно вжался в стул. Онидзука был выше, шире в плечах, и от него исходила аура реальной, неприкрытой угрозы.
— Я… я Максим Орлов! И ты меня не тронешь!
Онидзука молча положил перед ним на парту журнал с куском столешницы. Затем он схватил Максима за шиворот и с легкостью, словно котенка, вытащил его из-за парты.
— Эй! Пусти! Ты не имеешь права! — завизжал тот, пытаясь вырваться.
Но хватка Онидзуки была железной.
Он подтащил упирающегося мажора к доске. Весь класс, затаив дыхание, наблюдал за этой сценой. Это уже не было похоже на шутку.
— Ты сказал, что ты — Максим Орлов, — произнес Онидзука, нависая над ним. — А я говорю, что ты — никто. Пустое место. Ты прячешься за папиными деньгами и думаешь, что это делает тебя крутым. Но это не так.
Он взял кусок мела и протянул его Максиму.
— Пиши.
— Что писать? — прохрипел тот.
— Пиши на доске сто раз: «Я — трусливый щенок, который подкладывает кнопки и прячется за спиной у папы».
Глаза Максима расширились от унижения и ярости.
— Я не буду!
— Будешь, — спокойно ответил Онидзука. И его рука, державшая Максима за воротник, слегка сжалась, приподнимая его над полом.
В этот момент в классе что-то изменилось. Ученики увидели, что этот странный японец не собирается играть по их правилам. Он установил свои. Жестокие, несправедливые, но понятные. Сила против силы.
Максим, побагровевший от злости и недостатка воздуха, понял, что спорить бесполезно. Дрожащей рукой он взял мел и начал выводить на доске унизительную фразу.
Онидзука отпустил его и вернулся к учительскому столу, на котором зияла дыра.
— Урок окончен, — бросил он в мертвой тишине. — А ты, — он кивнул в сторону Максима, который продолжал скрипеть мелом, — останешься после уроков. Будешь чинить стол. Лично.
Он вышел из класса, громко хлопнув дверью.
В кабинете 9 «Г» стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом мела и тяжелым дыханием униженного мажора. Ученики переглядывались. Смеяться больше никому не хотелось.
Они думали, что к ним прислали очередного слабовольного учителя, которого можно будет легко сломать. Но они ошиблись. К ним прислали дикого, непредсказуемого зверя в костюме.
И сегодня они впервые почувствовали его укус. Война была официально объявлена. И счет в ней стал один-один.
Обновлено: 23.01.2026