(Артур — от первого лица)
Я затаился на крыше в Нагое. Ночной город дрожал подо мной гулом кондиционеров, дыханием трасс и далёким океанским ветром.
Воздух пах мокрым бетоном, пылью и лёгким привкусом озона — словно гроза забыла в небе свою визитку.
Пальцы сами легли на эфес Экскалибура. Металл под ладонью прохладный, живой, чуть дрожит — как натянутая струна. Я поймал себя на улыбке. Шесть лет назад я впервые поднял клинок… шесть лет назад всё покатилось, как из мешка рассыпалось. Когда—
Я резко мотнул головой. Прошлое — как холодный суп: можно греть, можно снова пробовать, но толку ноль. Сегодня надо есть, что есть.
— Ну что, девочки, — шепнул я клинкам. — Год остался. Давайте проживём его с огоньком.
Сирена расколола ночь пополам, словно кто-то огромной ложкой провёл по краю хрустальной чаши. Зрение сфокусировалось, мир подтянулся к центру. Внизу по полосе света выстрелил мотоцикл.
Даже отсюда было видно: вместо волос у него клубок змей — живых, блестящих, каждая с мужскую руку толщиной, и будто на глазах ползут в рост, наглеют.
Я не медлил. Пятка вписалась в бетон — крыша подо мной пискнула и пошла паутинкой трещин. Тело оттолкнулось, воздух ударил по лицу ледяной ладонью, глаза защипало, а в ушах хлопнуло, как в самолёте на наборе высоты. Кожа на скуле натянулась, рот наполнился влажным холодом — вкус ночи будто с металлическим привкусом, как от монетки на языке.
Я приземлился перед мотоциклом мягко, почти бесшумно, хотя шёл такой скоростью, что асфальт под каблуком вздохнул. Байк нёсся слишком быстро для обычного человека. Но обычные люди сегодня вообще были не в расписании — ни я, ни он.
Неторопливо, как в хорошем ритуале, я вытянул Экскалибур. Сталь запела, трением о ножны пустила по улице тонкую серебристую ниточку звука — у музыканта от такого пальцы бы зачесались. И тут же загорелась. Не отражение фонаря, нет, не иллюзия — меч действительно светился. Священный, сказочный, перегордый — называйте как хотите. Этот свет узнают. Увидели — значит, вам ничего не грозит. По крайней мере, пока я дышу.
Водитель, впрочем, бланки раскаяния заполнять не спешил. Змеи на его голове взяли и пошли в разнос. Что секунду назад было «волосами», раздувалось на глазах: сначала добротные питоны, потом уверенные анаконды, а через миг их головы уже тянули на размер малолитражки. Чешуя жирно блестела в неоне, влажно похрустывала, когда они перетирали друг друга в тугой клубок.
Полицейские машины сзади держали дистанцию, мигалки резали глаза, сирены дробили ночь на острые куски. Змеи вскинулись и пошли во все стороны разом — как если бы кто-то разбросал по площади дюжину бешеных пожарных рукавов. Один рывок — и уличный фонарь вывернут с корнем, другой — дорожный знак, третий — фасад-«корочка» с жилого дома, кусок штукатурки посыпался белым снегом.
Самая неприятная группа заметила преследующих полицейских. Пасти раскрылись, клыки блеснули — рядки, ровные, как клавиши пианино, только играть собирались марш-похоронку.
Время потянулось карамелью. Мир вдруг стал подробным — до смешного. Я видел, как на чешуе бежит отблеск витрины с суши, слышал работу двигателей — каждый цилиндр отдельно — и даже ритм сердца у водителя патруля, что шёл вторым: «тук-тук-тук» — быстро, дёргано. На левом балконе, в доме через дорогу, спал ребёнок; даже занавеска едва заметно шевелилась — щель от приоткрытого окна дышала холодком наружу.
Я двинулся.
Экскалибур превратился в светлую размазанную ленточку — как будто кто-то рисовал в воздухе стеклянной кистью. За одну секунду — ровно сто ударов, ни больше, ни меньше. Каждое движение — выверено, угол рассчитан как на чертеже, где инженер от счастья пошёл бы за коньяком. Фонарь в полёте и змеиную голову, рванувшую ко мне, разрубило в идеальные кубики — аккуратные, одинаковые, без заусенцев. Они попадали на асфальт с вежливым «тук-тук-тук», будто из чьего-то кармана рассыпали набор детского конструктора.
Красиво? Да. Полезно? Не очень. Отрубленная голова уже начинала тянуться в рост обратно — мясо на срезе закручивалось, нарастала чешуя, как драная плёнка, пытающаяся сама себя склеить. Значит, у парня регенерация в комплекте. Игра обещала быть долгой, а у меня сегодня график, как у хирурга в ноябрьский понедельник.
Я не зависал в эстетике. Байк всё ещё мчал. Одним, очень скучным для металла, но убедительным для реальности движением я рассёк мотоцикл надвое. Искры упали дождём, две половины, скрежетнув, разъехались, оставив на асфальте два одинаковых следа — будто кто-то лопатой размазал тёплую смолу.
Пятка снова вдавила бетон. Меня швырнуло вперёд по дуге — мимо уже летящего водителя — прямо к полицейским. Семь змеинных голов, пасти раскрыты во всю дьявольскую ширину, падали на машины, как чёрные молнии.
— Не сегодня, — сказал я сам себе. Голос внутри, коротко, сухо — как щёлк курка.
Семь ударов. Без пафоса, без фейерверка. Аккуратные срезы — чтобы не дать осколкам пойти в окна, чтобы не лязгнуть по капотам, где люди внутри. Головы отлетели и рухнули на землю с влажным шлепком. Знаю: через секунду-другую снова полезут — поэтому дальше.
Одним дыханием я отработал всё, что ещё летело: трубчатый столб фонаря — на безопасные сегменты; дорожный знак, что уже строил планы на витрину круглосуточного, — в землю, как стрелу; кусок бетона от фасада — в пыль на ребре клинка. В нос ударил жар от тормозов патрульных, пахнуло горелой резиной, пороховой гарью от воздушных подушек — тонкий, сладковатый запах, от которого у неподготовленных подташнивает. У меня же просто подбородок чесануло: адреналин делает своё. По спине прокатился тот самый табун мурашек-тяжеловесов, лязгнули воображаемые подковы — и стихли.
В следующую секунду я уже стоял над водителем. Он глухо рухнул на тротуар, когда байк распался на две честные половинки. Сознание ещё держалось: глаза стекленели и снова вспыхивали; змеи на голове упрямо отрастали из моих чистых срезов, словно мы играем в садовника и сорняки. По лбу — тонкая, упрямая струйка крови; пахнет железом, тёплым, как чайник, забытый на плите.
Я взял меч на «мягкий хват» и нанёс короткий, точный удар рукоятью в висок — ровно столько, чтобы выключить, ни миллиграммом больше. Тело обмякло, мышцы отпустило, как пружину из тисков. Змеи тут же сникли, поникли и сжались до исходного масштаба — липкие, как мокрые шнуры, перестали шевелиться, только редкое подрагивание пробегало, будто у них собственной волей остались одни икры.
— Извини, — сказал я негромко. — В идеале я бы поговорил, дал шанс развернуться и сдаться… Но сегодня у меня «идеал» в другой смене.
Положил ладонь ему на почти гладкую теперь голову — чувствуя под кожей вязкую дрожь маленьких существ, оставшихся доживать свой миг. Даже без сознания его причуда не хотела до конца отпускать мир, как упрямый ребёнок — мамину юбку.
— Найди себе тропку получше, — шепнул. И да, вложил в это всё, что у меня осталось человеческого.
Свет клинка едва заметно качнулся, сжался, как занавес в конце действия. И я ушёл — в тень между домами, в шорохи кондиционеров и свист ветра в проводах. Город снова задышал, как будто ему разрешили. А у меня впереди был ещё один год — ровно один, чтоб успеть всё, что должен. Как говорится, развернуться — и шагнуть.
Обновлено: 21.01.2026