— Так-так-так, — пискляво прохлопал ладонями Нэдзу, словно разгоняя невидимых мошек в наэлектризованном воздухе, — возвращаемся на свои места, дышим глубоко-глубоко, Артура в котёл не бросаем, как бы ни хотелось. Я уже с ним... поговорил. — Он неторопливо пригубил чай, смакуя каждую каплю, словно дегустатор редкого вина, и сделал театральную паузу — как фокусник перед самым эффектным трюком. — Мы здесь, чтобы обсудить действительно важное дело. Поиск лучшего кандидата на роль твоего протеже, Всемогущий.
«Про... те... же?»
Мозг щёлкнул, словно старый выключатель в подъезде хрущёвки — с характерным треском и вспышкой понимания. Вот, значит, что подразумевал этот хитрый зверёк под «ты хорошо подходишь». Вот зачем меня сюда притащили, словно экспонат на выставку.
Учиться у самого Всемогущего. Продолжить его легендарную линию. Стать тем самым успокаивающим «всё будет хорошо», только уже моим голосом, моими руками, моим сердцем.
— Ох... что касается этого вопроса, — голос Всемогущего внезапно стал тише, хотя «тише» для него означало примерно как переключить локомотив с третьей скорости на вторую. — С глубоким сожалением вынужден сообщить: протеже я уже выбрал.
Время в комнате на миг споткнулось, как актёр, забывший текст на сцене.
— Выбрали?
— Выбрали?!
— УЖЕ выбрали?! — прозвучало разноголосым хором в три голоса: удивлённо-пискляво от Нэдзу, хмуро-недовольно от Ночноглаза и растерянно-разочарованно от меня. Мирио продолжал улыбаться своей фирменной солнечной улыбкой, но взгляд метнулся сначала к своему наставнику, потом к Всемогущему — внимательный и тревожный, как у человека, который болеет не за себя, а за того, кто ему дорог.
— Да, — кивнул Всемогущий, и в этом простом «да» звучало столько отеческой гордости, что воздух в комнате стал плотнее, словно перед грозой. — Парень, в котором действительно живёт настоящая, неподдельная суть героя. Встретились мы пять дней назад. Уже начали тренировки. Путь предстоит долгий и тернистый, но сердце... — он приложил огромную ладонь к груди, — сердце у него абсолютно правильное.
Значит, выбор сделан. И это не я. И это... нормально? В груди коротко кольнуло — даже не зависть, а что-то более тонкое, сродни лёгкой грусти по несбывшемуся будущему, с которым я даже толком не успел познакомиться. Словно закрылась дверь в комнату, в которой я ни разу не был, но почему-то представлял себя за письменным столом. Но ведь у меня есть Экскалибур и Авалон. У меня свой, особенный маршрут.
Ночноглаз медленно поднялся — каждое движение выверено, как у часового механизма. Лицо превратилось в безупречную маску, словно у театрального актёра в классической пьесе, где эмоции положено прятать глубоко под крахмальным воротничком. А вот глаза... в них стоял тихий, ровный огонь — не злой на людей, скорее сердитый на саму несправедливость расклада.
— В таком случае, полагаю, предмет нашего разговора исчерпан, — произнёс он, поправив галстук одним экономным, почти механическим движением. — Одобрить твоё решение не могу, но выбор, разумеется, за тобой. — Он задержал взгляд на Всемогущем ровно на долю секунды дольше, чем требовала простая вежливость. — Мирио, нам пора.
Мирио встал — плавно, без суеты, но на секунду его фирменная улыбка потускнела. И не из-за того, что «пронесло мимо», а из-за того, как больно это решение ранит его наставника, которого он искренне уважает.
Он обошёл стол и подошёл ко мне. Я поднялся навстречу, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает плечи.
— Знаешь, я не думаю, что ты преступник, — негромко сказал он, взял мою ладонь обеими руками — тепло, крепко, по-братски. — Наоборот, думаю, что ты очень крутой парень. Как-нибудь устроим спарринг? Только без излишнего фанатизма, ладно?
— С большим удовольствием, — ответил я тем же тоном, и впервые за весь этот странный разговор из меня окончательно ушёл последний остаток зажатости.
Он махнул всей комнате на прощание — жест лёгкий, дружелюбный — и, догнав уже дошедшего до двери Ночноглаза, мягко прикрыл за ними дверь. Щелчок защёлки прозвучал отчётливее, чем хотелось бы, эхом отскочив от стен. В комнате стало тише, чем бывает в университетской библиотеке во время сессии.
Нэдзу медленно, словно тая, опустился глубже в своё кресло — кожа негромко скрипнула, издавая звук, похожий на шёпот. Его небольшая фигурка почти утонула в мягких объятиях спинки, а усы задумчиво дрогнули, как антенны, улавливающие невидимые колебания атмосферы. Он внимательно смотрел на нас — на меня и Всемогущего — словно изучал шахматную партию, где расклад только что кардинально изменился, но от этого игра стала лишь интереснее. А у меня в груди неожиданно стало спокойно и легко: словно меня развернули лицом от громкого, тревожащего «если» к тихому, осмысленному «зачем».
Глава 8. Последний год линчевателя (часть четвёртая)
(Артур — от первого лица)
— И всё-таки, почему ты просто не сообщил нам об этом по телефону, раз уж выбор был сделан? — спросил Нэдзу и принялся массировать висок мелкими круговыми движениями, словно пытался этим жестом стереть неловкость прямо из воздуха. — Организация этой встречи стоила немалых трудов и времени. Ночноглаз сдвинул весь свой плотный график. Мирио тренировался, не щадя ни себя, ни тренировочные маты...
— Я искренне считал, что просто обязан сказать такую новость лично, — ответил Всемогущий, и в его мощном голосе зазвенела неподдельная нота сожаления. — Ты мне настоящий друг, Нэдзу. Вы все заслуживали большего уважения, чем сухой деловой звонок.
— Я высоко ценю этот благородный жест, — откликнулся Нэдзу, но в тоне предательски хрустнул тонкий ледок: «ценю», да только осадочек горечи всё равно остался на душе.
Всемогущий чутко уловил эту перемену в настроении — медленно поднялся со своего места. Стул под его исполинской фигурой облегчённо выдохнул, как перегруженный лифт, наконец-то освободившийся от груза. Он сделал ко мне шаг, и я непроизвольно двинулся навстречу, словно подчиняясь какому-то магнетизму. Его ладонь проглотила мою целиком — тёплая, увесистая, с мозолистой памятью о сотнях, тысячах спасённых жизней.
— Очень приятно познакомиться, юный Аки.
— Зовите меня лучше Артур.
— Простите?
— Артур, — повторил я с лёгкой улыбкой. — Мне это имя ближе к сердцу.
— Тогда очень приятно познакомиться, юный Артур.
— Взаимно, — сорвалось с языка быстрее, чем успели подумать мозги. — Вы... мой кумир с детства. — Слова выскочили сами собой и повисли в воздухе комнаты — честные до смешного, искренние до неловкости. — Именно благодаря вам я вообще... ну, как это сказать... захотел спасать людей.
— Спасибо тебе, мальчик. Продолжай творить добро. Только правильными методами, — он задержал на мне взгляд на секунду дольше обычного, словно мягко, но недвусмысленно подчёркивая слово «правильными».
Он направился к выходу — удивительно тихо и деликатно, как умеет уходить человек, освоивший искусство не только эффектного появления, но и тактичного исчезновения. Дверь закрылась за ним мягко, почти невесомо — щелчок замка словно поставил аккуратную точку в конце одной возможности и открыл чистую строку для написания следующей главы.
— Так вот исключительно ради этого ты притащил меня сюда? — повернулся я к Нэдзу, пытаясь немного разрядить сгустившуюся атмосферу. Он всё ещё утопал в объятиях кресла, как маленький котёнок в слишком просторной корзине, и выглядел рассерженным на весь мир — культурно, интеллигентно, по-академически.
— Искренне прошу прощения. Если бы заранее знал — ни за что не стал бы тебя беспокоить, — сказал он без привычной игривости, серьёзно. — Это должно было стать началом чего-то важного, а превратилось в... ну, в это вот.
— Да ладно тебе, — я пожал плечами с напускной беззаботностью. — Зато я встретил своего героя детства вживую. Сколько раз в жизни такое счастье выпадает обычному человеку?
— В твоей биографии — удивишься, насколько регулярно, — лукаво подёргал ушами Нэдзу. — Он будет преподавать у нас с следующего учебного года.
— Серьёзно?! — Я аж выпрямился, словно солдат, услышавший команду «смирно». Разочарование мгновенно испарилось, как пар с раскалённого утюга.
— Абсолютно серьёзно. Я ведь не зря говорил: Юэй — лучшая геройская школа в стране. У нас преподают только лучшие из лучших, — в голосе зазвенела та самая директорская гордость, которой можно было бы торжественно разрезать ленточки на официальных открытиях.
— Всемогущий... в роли учителя, — задумчиво пробормотал я, косясь на дверь, за которой только что растворился живой Символ Мира. — Как-то трудно представить его с классным журналом и мелом в руке, объясняющего домашнее задание и делающего замечания за болтовню на уроках.
— Поначалу и у меня не укладывалось в голове. А потом постепенно улеглось, — мягко усмехнулся Нэдзу. — Он действительно хорош в педагогике. Даже слишком хорош. С молодёжью у него — врождённый, интуитивный контакт.
— Скажи мне честно, — я шагнул ближе к столу, любопытство окончательно перевесило остатки разочарования. — Ты правда всерьёз думал, что я потяну на роль следующего Символа Мира?
— Если отвечать коротко — да, думал.
— А если развёрнуто?
— Пока не могу рассказать подробности, — он взглянул на меня поверх чашки как-то особенно испытующе. — Возможно, когда-нибудь потом. Когда ты будешь готов это услышать и правильно понять.
— Ну что, мне уже пора идти? — поинтересовался я, заметив, как он внезапно ожил и вернулся к привычному состоянию — к тому самому Нэдзу из больничной палаты: пружинистому, смешливому и опасно расчётливому.
— Я пригласил тебя сюда не только из-за Всемогущего, — сообщил он и одним решительным глотком допил остывший чай — тонкий фарфор тихо стукнул о блюдце. Нэдзу ловко спрыгнул со стула, вытянулся на цыпочках к нижнему ящику стола, немного покопался там и торжественно извлёк... изящный синий пакет с роскошным золотистым бантом.
— С небольшим опозданием на два дня, но день рождения он и в мае остаётся днём рождения. Подумал, что тебе пригодится.
------------------------Глава 14---------------------------
Подарочная бумага приятно зашуршала под пальцами — мягкий, почти детский звук, пробуждающий тёплые воспоминания. Я развязал бант предельно аккуратно (ну ладно, почти аккуратно), бережно снял красивую обёртку. В элегантной коробке покоился шарф — глубокого, насыщенного синего цвета, на полтона темнее моих глаз, словно специально подобранный под этот оттенок.
— Понимаю, понимаю, сейчас на улице тепло, — предупреждающе махнул лапкой Нэдзу. — Но зима — штука удивительно регулярная и предсказуемая. Обязательно будешь носить.
Я медленно провёл ладонью по ткани. Гладкая, приятная наощупь, с тихим шелестящим звуком — как струйка чистой воды, стекающая по гладкому камню. Тепло тут же ушло из пальцев в материал, а в горле стало густо и немного сладко — как от слишком наваристого какао в далёком детстве. Я внезапно понял, что уже довольно давно никто не дарил мне подарков «к дате». И уже довольно давно никто эту самую дату вообще не помнил.
— И кстати, заходи к нам почаще, не стесняйся, — добавил директор уже привычным деловым тоном. — Комната в студенческом общежитии терпеливо тебя ожидает. В конце концов, спасать попавших в беду барышень — дело, безусловно, благородное и приятное, но источать при этом не самые свежие ароматы — это уже явный перебор. Надо соответствовать высокой миссии хотя бы по базовым гигиеническим параметрам.
— Эй, Нэдзу... — позвал я, и голос неожиданно сорвался на более низких нотах, чем я планировал.
— Да? — он заинтересованно наклонил голову, и чёрные глаза-«пуговки» мягко блеснули в свете настольной лампы.
— Спасибо. Большое спасибо.
Нелепо короткое, простое слово на весь тёплый ком благодарности, что подступил к горлу. Но других подходящих слов под рукой не нашлось.
— Не такой уж большой труд, — легко отозвался он и неспешно подошёл к высокому окну. Щёлк — и створка широко распахнулась. В комнату густой волной вкатился свежий майский воздух: прохладный, многослойный, пахнущий молодой листвой, мокрым асфальтом после вечерней поливки и далёкой нежной сладостью цветущей сирени. — А теперь марш отсюда. Уверен, ты уже не можешь дождаться возвращения к своим ночным героическим подвигам.
— Ещё раз спасибо, Нэдзу, — повторил я и повязал новый шарф на шею, совершенно не обращая внимания на тёплую погоду. Лёг как родной — уверенным, но не тугим узлом, словно всегда там был.
И он оказался очень даже кстати.
Я решительно шагнул в открытое окно — лёгкий вечерний ветер тут же подхватил край синей ткани и вытянул его назад изящным флагом. Мир снаружи качнулся, ласково принял меня, радушно распахнулся навстречу новым возможностям. Где-то далеко внизу приглушённо клекотали кондиционеры, а в воздухе висел густой аромат свободы и чего-то удивительно домашнего — наверное, это новый шарф так приятно пах.
И знаете что? Для дня, который начался с неловкого «уже выбрал протеже», он вышел на удивление светлым и хорошим. Даже очень хорошим.
.
.
.
.
Восемь месяцев. Казалось бы, что такое восемь месяцев на фоне всей жизни? Крохотный отрезок, мизерная доля в череде лет. Но эти восемь растянулись, как жвачка на морозе: не порвёшь — и уже не сладко, липнет к пальцам вязкой тягучестью, напоминая о себе каждую секунду.
Восемь изматывающих, выжигающих душу месяцев на грани сна и бодрствования, когда реальность размывалась, словно акварель под дождём. Месяцев, когда желудок помнил вкус уличного рамена лучше собственного имени, а солёный бульон казался единственной связующей нитью с миром живых. Тело существовало на кофеине и упрямстве, на адреналине и той особенной, почти мистической энергии, что рождается из осознания собственной правоты. Восемь месяцев, потому что я знал — чувствовал каждой клеткой, каждым нервным окончанием — могу больше. Значительно больше. Что обязан, просто обязан быть больше самого себя, больше своих страхов, больше усталости, что висела на плечах свинцовой мантией.
И если уж удавалось вытащить хотя бы одного — подхватить в тот момент, когда у кого-то проваливалась почва под ногами, когда мир рушился, как карточный домик под дыханием ураганного ветра, — если можно было хоть однажды протереть чьи-то страхи простым, совсем простым «я рядом», произнесённым хрипло, но искренне, — игра стоила свеч. Любая жертва становилась оправданной. И та, что уже принесена и лежит тяжким грузом на совести, и та, что неизбежно ждёт впереди, притаившись в тумане неопределённого будущего.
Да, сейчас нельзя бросить. Никак нельзя. Это путь — не красивое, патетическое слово из мотивационных роликов, а методично, день за днём протоптанная тропа к наибольшему благу, как бы пафосно это ни звучало в голове. Пафос меня, к слову, обычно раздражает до зубовного скрежета — слишком много фальши, слишком мало сути. Но споры с реальностью редко дают результат, а реальность упрямо твердила: кто-то должен стоять между хаосом и порядком. И если не я, то кто?
Тяжесть этих восьми месяцев лежала на плечах, как мокрая солдатская шинель: не убивает сразу, но продрогнешь до костей, до самого нутра. Порой эта тяжесть отступала — чуть-чуть, едва заметно, словно кто-то невидимый приподнимал груз на несколько сантиметров, — но стоило остановиться, расслабиться, позволить себе выдохнуть, и весь вес возвращался тут как тут, обрушиваясь с удвоенной силой.
Я перерезал Японию столько раз, что перестал считать километры, города, префектуры. От прохладного, строгого Хоккайдо — где снег скрипит под ногами, как зубная эмаль под струёй ледяной воды, где воздух режет лёгкие кристальной чистотой, — до влажного, липкого Кюсю, где атмосфера густая, как сироп, где воздух пахнет морем, ржавым железом и скользкими водорослями, выброшенными приливом на каменистый берег.
Каждая префектура проплывала за окнами скоростных поездов, как кадры старого кинофильма. Каждый крупный город встречал неоновыми вывесками и гулом миллионов жизней. Тысячи мелких городков, где автоматы с напитками стояли, как верные стражи на углах, как маяки для заблудших путников, предлагая горячий кофе в жестяных банках и сладкие напитки цвета радуги.
А цифра спасённых всё росла и росла, как упрямый, неумолимый счётчик на старом метро: восемнадцать тысяч триста сорок три человека. Восемнадцать тысяч судеб, вырванных из пасти хаоса, возвращённых к жизни, к семьям, к будущему. Я помнил их лица — не портретно, не фотографически точно, а по-другому: шумом их дыхания, трепетом ресниц, глухим, полным слёз «спасибо», от которого горло сжимается само собой, а в груди разливается странное, почти болезненное тепло.
Старушка в Хиросиме — пахла нафталином и зелёным чаем, старыми фотографиями и прожитыми годами. Пальцы у неё дрожали, как осиновые листья на ветру, когда она вцепилась в мою руку — руку, которая только что подняла её из-под груды битого бетона и искорёженной арматуры. В её глазах стояла такая благодарность, что хотелось отвернуться.
Строитель в Сендае — кожа на ладонях у него была грубая, как наждачная бумага, исполосованная шрамами и мозолями честного труда. Голос — песок и дым, хриплый от пыли и криков, когда мы вдвоём, натужно сопя, выдёргивали его ноги из-под массивной стальной балки. Он не плакал, только сжимал зубы до скрежета, но я видел, как по его щекам текут грязные дорожки пота и слёз.
Мальчишка в Фукуоке — губы у него были синие, как у утопленника, дыхание хрупкое, едва заметное, как тонкий лёд на апрельских лужах. Я услышал характерный треск за секунду до того, как его ледяной плен замерцал радужными бликами и рухнул тысячами осколков. Парень пришёл в себя и первым делом спросил не «где я?», а «мама жива?». И когда я кивнул, он заплакал — не от боли, а от облегчения.
Все они — не галочки в каком-то бюрократическом отчёте, не цифры в сводках новостей. У каждого — своя жизнь, в которую нужно вернуться и жить дальше. Семьи, в которые нужно ввалиться, запутавшись в объятиях, вдыхая знакомые запахи дома. Мечты и планы, которые терпеливо ждут, когда их, наконец, перестанут откладывать «на потом», когда снова появится завтра.
Я спасал их, потому что так правильно. Не по уставу какому-то, не по должностной инструкции — по тому внутреннему компасу, по сквозняку в душе, который гонит вперёд, не давая остановиться и засомневаться.
Сейчас на мне был костюм «как у людей»: почти точь-в-точь такой же, как у Нэдзу, только скроенный по моим меркам, под мою спину и мои непропорционально длинные ноги. Тёмно-серый, строгий, пахнущий новизной и химчисткой. Экскалибур висел на поясе — чужой и свой одновременно, привычный вес, который уравновешивал мир. Шарф Нэдзу ласково, но настойчиво душил горло, напоминая о том, что сегодня я играю не свою роль.
Перед этим я поел — не перехватил на ходу, а нормально поел, сидя за столом. Привёл себя в порядок: побрился, подстригся, даже принял душ — долгий, горячий, смывающий усталость и дорожную пыль. «Выглядеть презентабельно», — говорил Нэдзу, расхаживая по комнате и оценивающе косясь на меня, как будто мы собираемся не на деловую встречу, а на смотрины к невесте.
Честно говоря, смысла в этих приготовлениях я не ловил: ну не вазу же я продаю на аукционе, не товар с витрины. Но Нэдзу настаивал, а спорить с ним — занятие для мазохистов.
Дёрнул брючины — и сразу ощутил, как непривычная ткань липнет к бёдрам, как пояс впивается в кожу тугой змеёй. Пот выступил не по погоде — по нервам, предательски проявляясь на лбу и между лопатками. Колени отозвались стянутыми пружинами; казалось, если присесть — весь мир хрустнет, как пересохшая ветка.
Отлично. Стать героем-скрипучкой перед самыми важными людьми в стране.
Я стоял рядом с креслом, слегка покачиваясь с носков на пятки — нервная привычка, от которой никак не мог избавиться. Нэдзу устроился у себя в кресле, за массивным дубовым столом, перед монитором размером с небольшой телевизор. Вылизывал лапы неспешно и методично, приглаживал рыжую шерсть на груди — делал вид, что он просто ухоженная домашняя зверушка, а не опасное существо, способное обвести вокруг пальца любого мягкой улыбкой и бархатным голосом.
Даже он нервничал — я чувствовал это всеми порами кожи. Еле уловимый запах зелёного чая смешивался с озоном от работающей техники. Тишина звенела натянутой струной. Где-то внизу, на тренировочных полигонах, кричали свистки инструкторов и скрежетало железо о железо — студенты отрабатывали приёмы. Всё это, как многослойная подложка, подпирало момент, делало его плотным и осязаемым.
Сегодня был «тот самый случай». Обманчиво непримечательная формулировка, от которой хочется нервно чесать шею и курить одну сигарету за другой.
— Нэдзу, — сказал я тише обычного, словно слишком громкий звук мог спугнуть удачу, разрушить хрупкое равновесие. Поправил воротник — кожа под ним мгновенно вспыхнула испариной. — А если они скажут «нет»?
Он остановил свой размеренный кошачий ритуал. Тишина упала в комнату не тяжёлым кирпичом — мягким бархатом, обволакивающим всё вокруг. В кабинете воцарилось абсолютное безмолвие — ни малейшего шороха. Все звуки остались за дверью: песок на тренировочных площадках, басовитые команды наставников, лязг металла, — здесь же будто ватой заложило уши.
— Не скажут, — ответил он просто, без излишней уверенности, но и без сомнений.
— А если всё-таки скажут? — я упрямо вертел в руках эту мысль, как треснувший пластиковый стаканчик, который жалко выбросить, но и пить из него уже нельзя.
— Артур, — голос у него стал твёрдым, стальным, но не лишённым тепла. В интонации появились едва заметные когти. — Ради всего святого, ты ежедневно вытаскиваешь людей из самой пасти хаоса, спасаешь жизни направо и налево. Может, хотя бы на пять минут не будем таким законченным пессимистом?
Я хмыкнул — коротко, сухо. Он тоже хмыкнул в ответ. При этом смех у нас получался дважды разный: мой — ржавчина и песок, его — серебряный колокольчик.
Смех быстро иссяк — и воздух в комнате сразу посерел, стал вязким и тревожным. Нэдзу долго, с расстановкой выдохнул, потёр лапкой мордочку и произнёс без лишнего пафоса:
— Ну что ж, поехали. Время пришло.
Обновлено: 21.01.2026