Глава 32 — Глава тридцать вторая: «Невозвратные потери»

Прихожане ни на секунду не сомневались, что их Глава обладает «безграничным могуществом». Их фанатичные взгляды теперь были прикованы к возвышению впереди зала. Раньше Масая Ёсикава упивался этим обожанием. Бывали моменты, когда он сам начинал верить, что действительно стал воплощением Майтрейи, а не остался тем самым заурядным ничтожеством, над которым все смеялись, обзывая «жирным боровом». Но сейчас эти взгляды, когда-то дарившие ему крылья, давили на плечи непосильным грузом. Холодный пот пропитал шелковую рясу на спине. Ткань противно липла к коже, заставляя его содрогаться. Признаться сейчас, что он всего лишь жалкий мошенник, – значит в один миг разрушить всё, что он строил с таким трудом. Его жизни придет конец. Он больше не сможет стоять здесь, на недосягаемой высоте, принимая подношения, пользуясь чужими женами и дочерями… Но если не признаться… Ёсикава с ужасом смотрел на острие меча, замершее у самого его лба. Кровь на лезвии еще не успела свернуться и тускло поблескивала багрянцем. Он с трудом сглотнул, пытаясь увлажнить пересохшее горло, и поднял глаза на старую лисью маску. Лица за ней было не разглядеть, но во взгляде, пробивавшемся сквозь прорези, читалась неприкрытая насмешка. И тут до Масаи Ёсикавы дошло. Этот парень просто развлекается. Он играет с ним, как кошка с мышью, наслаждаясь его позорными мольбами, и вовсе не факт, что оставит в живых. «Раз так, лучше проявить твердость!», – Эта мысль промелькнула в голове, и он изо всех сил попытался заставить свое тело выпрямиться, а голос – звучать властно. Однако, когда пришло время заговорить, запредельный ужас невидимой рукой сдавил ему горло, вдребезги сокрушив остатки напускной храбрости. — У меня… у меня нет никакой силы… — Страх смерти перевесил всё остальное. Он сдался. Мужчина будто лишился костей. Он мгновенно перешел из сидячего положения в коленопреклоненное и принялся неистово биться лбом о пол, издавая глухие звуки ударов. — Господин мастер меча, пощадите! — Завыл он. — …Я признаю вину! Я не должен был притворяться и обманывать людей! Я готов искупить грехи, я отдам вам всё, что пожелаете! Он бессвязно выкладывал свои козыри, надеясь купить себе жизнь: — У меня триста миллионов на банковском счету, две квартиры в Токио, четыре элитные машины! У меня шесть любовниц, я и их вам отдам! Точно! На втором этаже, в комнате для коллекций, много знаменитых мечей! Я даже за огромные деньги заказал легендарный клинок Онитецу, он рубит сталь как масло! Забирайте его! Только оставьте мне жизнь!! К концу этой тирады он уже захлебывался в слезах и соплях, а его тело тряслось, как в лихорадке. Стоило однажды отбросить гордость, и от достоинства не осталось и следа – лишь первобытный инстинкт выживания. Верующие в оцепенении наблюдали за этой сценой. На их лицах читался глубочайший шок. Тот самый «наместник Майтрейи», обладавший, по их мнению, великой мудростью, сейчас ползал в ногах, словно побитая дворняга. — Нет, — коротко бросил Аодзава. Его рука дрогнула, и в воздухе мелькнула вспышка. Вжих! Острое лезвие с леденящим свистом рассекло воздух, пройдя точно по короткой жирной шее Масаи Ёсикавы. Крупная голова мгновенно отлетела в сторону, подброшенная напором крови, и, пару раз подпрыгнув на полу, замерла. Аодзава вовремя отступил на шаг, чтобы на него не попала горячая кровь. Он даже не взглянул на застывших в прострации сектантов. Небрежно бросив окровавленную катану на пол – та отозвалась звонким лязгом, – он развернулся и направился прямиком к комнате для коллекций на втором этаже. Аодзава толкнул дверь. Стены комнаты были увешаны самурайскими мечами всех мастей. А в центре, на почетном месте, стоял алтарь, где на подставке покоился тати. Рукоять и ножны были выполнены в черно-красных тонах и покрыты странными узорами, от которых веяло чем-то зловещим. На эфесе четко проступали два иероглифа: «Онитецу». Аодзава подошел и, взявшись за рукоять, медленно обнажил клинок. Лезвие оказалось пугающего кроваво-красного цвета, в то время как обух оставался густо-черным. Контраст алого и черного бил по глазам, создавая мощный визуальный эффект. — И впрямь, отличный меч, — заключил он, убирая оружие в ножны. В следующее мгновение в его тени на полу вспыхнул магический круг темно-фиолетового цвета. Густая, словно тушь, тьма выплеснулась из круга, обволакивая всё его тело. Вместе с новообретенным Онитецу Аодзава бесшумно погрузился в тень и исчез. … В главном зале прихожане всё еще стояли неподвижно, будто превратившись в камень. Их привычная картина мира в один миг разлетелась вдребезги. И вдруг мужчина лет тридцати внезапно подпрыгнул, словно ужаленный, и закричал: — Это божья кара!! Этот крик приковал к нему все растерянные взгляды. Лицо мужчины горело болезненным фанатизмом. Размахивая руками, он продолжал: — Масая Ёсикава утратил веру в нашего Будду Майтрейю! Его сердце осквернилось! — …Поэтому Майтрейя и ниспослал кару, лишив его силы! Это испытание для нас. Если наша вера пошатнется, нас постигнет та же участь! Он говорил всё яростнее, а его голос становился всё выше. Майтрейя обязан существовать! Майтрейя просто не может не быть реальным! Иначе всё, что он отдал секте – всё свое имущество, всю свою преданность, нормальную жизнь, которую он бросил… всё это станет бессмысленным. Он просто не найдет в себе сил жить дальше. — Если бы не великая сила, дарованная Майтрейей, разве мог бы этот человек в лисьей маске так легко расправиться с четырьмя монахами? Это и есть доказательство чуда! Это притянутое за уши объяснение идеально заполнило пустоту, возникшую на месте рухнувшей веры. Прихожане ухватились за эту «логику». Словно утопающие за соломинку, они начали поддакивать: — Да! Верно! Ёсикава творил зло и осквернял учение, за что Майтрейя его покарал! — Это Майтрейя очищает нашу общину. — Нельзя прерывать службу! Мы должны продолжать и доказать Майтрейе нашу преданность! Решение было принято мгновенно. Суетясь, они вытащили обезглавленное тело Ёсикавы и трупы четырех охранников во внутренний двор. Кто-то даже нашел швабры и ведра и принялся яростно оттирать огромные пятна крови с пола. Конечно, нашлись и те, кто позвонил в полицию. Всё-таки столько трупов – полиции в любом случае придется разбираться. Но никто не покинул место, где только что произошла кровавая резня. Наскоро «прибравшись», тот самый мужчина, что заговорил первым, самовольно занял место Ёсикавы у алтаря. Он возглавил толпу, и верующие с еще большим рвением принялись читать сутры, будто всё случившееся было лишь ритуалом очищения души. … В полицейском участке Кавагоэ, получив вызов, сразу поняли – дело серьезное. Среди бела дня вооруженный человек ворвался в частное поместье и убил нескольких человек. Это был открытый вызов их власти, на который требовалось ответить максимально жестко! Группу возглавил инспектор Сёсукэ Уэсуги. Сидя в патрульной машине по пути к месту происшествия, он массировал виски. Мысли о грядущих хлопотах нагоняли тоску. Он давно оставил надежды на повышение. Всё, чего он хотел, – это спокойно дотянуть до пенсии, не ввязываясь в такие проблемные дела. Но приказ начальника участка обсуждению не подлежал. Машины затормозили у главных ворот усадьбы. Прибывшие раньше патрульные уже натянули оградительную ленту, но входить внутрь не спешили – будучи дилетантами, они боялись затоптать улики. Уэсуги отстегнул ремень безопасности. Стоило ему открыть дверь и только коснуться ногой земли, как один из новичков, снедаемый пылом, бросился вперед. — Полиция! — Выкрикнул молодой офицер и с силой пнул тяжелую деревянную створку ворот. — БАМ! Ворота приоткрылись, образовав щель. — ГАВ!! В то же мгновение охотничий пес с окровавленной мордой молнией вылетел из проема и мертвой хваткой вцепился новичку в голень. — А-А-А-А!! Пронзительный крик боли разорвал густую тишину. Сердце Уэсуги от неожиданности екнуло. Чисто на инстинктах он выхватил табельный пистолет. Бах! Бах! Он выстрелил дважды, но не в пса, грызущего ногу офицера, а во вторую собаку, собиравшуюся выскочить следом. Пес, напавший на патрульного, от испуга разжал окровавленные челюсти и, жалобно взвизгнув, пулей скрылся за воротами. Только тогда Уэсуги, сдерживая дрожь, подошел к приоткрытым воротам и толкнул их. В нос тут же ударил такой густой запах железа, что полицейский невольно поморщился. На каменных плитах двора лежали два трупа, обглоданные собаками до неузнаваемости. — Ох… — Несколько стоявших за его спиной офицеров, никогда не видевших подобного ужаса, тут же согнулись пополам от рвотных позывов. Уэсуги смотрел на это побоище, и лицо его становилось всё мрачнее.