Глава 12 — Глава 12

Глава 12: Обряд приготовления Утро встретило Миён ледяным светом в щели между ставнями и опухшими, горящими веками. Слёзы высохли, оставив после себя пустоту и острую, физическую боль под рёбрами — предательство матери жгло изнутри сильнее любого упрёка. Той самой матери, которая стояла сейчас на кухне, бодро командуя младшей дочерью, и звонко переговаривалась с соседкой через забор о «такой радости». Младшая сестра, Соль, ученица старшей школы, заглянула в комнату с чашкой чая. В её глазах читалась неловкость и смутная жалость. — Онни… мама сказала, выпей хоть чаю, — прошептала она, ставя чашку на тумбочку. — Спасибо, — голос Миён звучал чужим, хриплым. Соль замешкалась в дверях. — Онни… Этот… Чан Минсок-оппа. Он вроде… нормальный. Тихий. Папа говорит, работящий и ответственный. Эти слова, должно быть, стоили девочке большого мужества. Миён кивнула, не в силах ответить. «Нормальный». Какое это имело значение, когда вся её жизнь превращалась в чужой сценарий, а её сердце было разорвано на части? Весь дом гудел, как улей. Мать наготовила горы еды: пёльмени манду, лапша чапчхэ, целая батарея банок с кимчи. Запахи, всегда ассоциировавшиеся с праздником и домом, теперь вызывали тошноту. Это был пир в честь её заклания. --- Вечер субботы. В доме царила напряжённая, вылизанная до блеска чистота. Миён сидела в своей комнате в лучшем ханыбоке — тёмно-синем с вышитыми цветами сливы. Платье было красивым, но оно казалось ей траурным саваном. Внизу послышались голоса, звук приветствий. Сердце ушло в пятки. Пришли. Когда её вызвали в главную комнату, воздух там казался густым от важности момента. Отец и мать сидели напротив супружеской четы Чан. А рядом с родителями жениха сидел он. Чан Минсок. Её жених. Он был немного старше, чем она представляла, лет двадцати семи-восьми. Коренастый, с честным, открытым лицом, слегка обветренным от работы на воздухе. Он не выглядел злым или надменным. Скорее… спокойным и немного скованным. Когда она вошла, он встал — жест вежливый, уважительный. Его взгляд на ней не был оценивающим. Он был скорее осторожным, почти таким же смущённым, как её собственный. — Здравствуйте, — сказал он, голос у него был низкий и мягкий. — Здравствуйте, — едва слышно ответила Миён, опустив глаза. Он не был чудовищем. В этом и заключалась вся трагедия. Если бы он был отвратительным, у неё был бы хоть какой-то протест, хоть какая-то внутренняя опора. Но он был просто… другим. Человеком из другого мира, с другими ценностями, который, как и она, выполнял волю семьи. Разговор вёлся между отцами. Обсуждали дату — следующий понедельник. Говорили о приданом, о доме для молодых. Чан Минсок большую часть времени молчал, лишь кивая на вопросы отца. Однажды он осторожно спросил: — Вам нравится в Сеуле? В университете? Вопрос был простой, вежливый. Не любопытство, а попытка наладить контакт. — Да… очень, — прошептала Миён. — Это хорошо, — сказал он и снова погрузился в молчание, как будто исчерпав запас тем для разговора. Он не смотрел на неё как на вещь. Он смотрел на неё как на будущую жену, с которой ему предстоит жить, делить быт, возможно, растить детей. В его взгляде не было страсти или влечения, но была какая-то твёрдая, непритворная ответственность. Он принимал её как часть своей судьбы, так же, как она должна была принять его. И от этого становилось только хуже. Потому что она не могла его ненавидеть. Она могла лишь бесконечно жалеть их обоих и отчаянно тосковать по человеку, который смотрел на неё так, будто видел не обязанность, а девушку. По Джихуну. Когда гости ушли, мать, довольная, засуетилась: — Видишь, какой хороший парень! Спокойный, надёжный. В понедельник свадьба, а у тебя даже платья настоящего нет! Завтра поедем в уездный центр, купим. Воскресная поездка была похожа на сон. Мать выбрала для неё платье — сдержанное, дорогое, «приличное» из плотного шёлка кремового цвета. «Ты будешь женой будущего старосты, тебе нужно выглядеть достойно», — говорила мать. Пока портниха примеряла платье, Миён смотрела на своё отражение. В зеркале была невеста. Но не счастливая. А заложница. Она думала о Джихуне. О его последнем сообщении, на которое она так и не ответила. Чан Минсок не был злодеем. Он был просто человеком, который шёл по проторённой дороге. И эта дорога теперь насильно стала и её дорогой. А та тропинка, что вела к Джихуну, к её собственным мечтам, безжалостно перекрывалась. Не злом, а просто… другой, чужой жизнью.