*Перевод: **Astarmina***
У ребёнка были аккуратно расчёсанные и заплетённые в две косы волосы. Одежда чистая, и особых ран на теле не видно. Сразу видно, не из тех детей, которых заброшены. Я также заметила, что одежда у ребёнка довольно дорогая.
Он из высшего класса. Значит, дитя туристов, путешествующих в первом классе этого корабля.
Интересно, кто его опекун? Почему позволил ребёнку зайти в такое опасное место? Я схватилась за решётку и свистнула.
— Эй, малыш!
Светловолосый ребёнок, подбрасывавший мячик, обернулся. Не слишком громко, но и не тихо, я крикнула:
— Тебе нельзя здесь находиться. Где твои родители?
— А?
Я жестом показала не подходить ближе, но ребёнок не послушался. Наоборот, увидев меня, ещё больше оживился и подбежал прямо к решётке. Я с тревогой посмотрела на грязный пол тюремной камеры и мой неопрятный вид. Заразится какой-нибудь болезнью, или вонь впитается в его одежду.
Вопреки моим опасениям, ребёнка, похоже, совсем не тошнило от этого зрелища, и он охотно болтал. Может, дети, в отличие от взрослых, не обращают внимания на грязь, когда видят что-то интересное?
— Меня зовут Лейла Ривил. Здравствуйте! Можно у вас кое-что спросить?
Имя показалось знакомым.
— ...Ты случайно не знаешь Генри Ривила?
— Это мой дядя! Вы знаете моего дядю?
— Можно и так сказать.
Только что познакомились при довольно паршивых обстоятельствах.
Этому идиоту стоило бы лучше следить за своей племянницей, чем за мной. Вероятность того, что этот ребёнок пострадает в тюремном отсеке «Бихеса», гораздо выше, чем вероятность того, что я разорву ему рот. Я состроила нарочито устрашающее лицо и покачала головой.
— Разве ты не знаешь, что сюда нельзя приходить? Это не детская площадка. Иди играй на палубу или возвращайся в свою каюту. Или позови дядю.
— Но я уже похвасталась друзьям. Сказала, что здесь можно встретить Розен Уокер.
— Розен Уокер?
— Да, Розен Уокер! Самую известную беглянку Империи! Ведьму из Аль-Капеза! Люди говорят, что она на нашем корабле.
Конечно, моё имя несколько раз появлялось на первых полосах газет, но я не знала, что я настолько известна, что даже такие маленькие дети знают меня. Прежде чем я успела что-то спросить, ребёнок начал перечислять факты обо мне.
— Мой дедушка — капитан, поэтому я могу попасть в тюремный отсек, но никто не верит. Мне нужно встретить Розен Уокер до того, как дедушка узнает, и рассказать всем детям.
Внучка капитана. Ребёнок оказался куда более ценным, чем я думала. Мне стало ещё тревожнее, чем ей. Неизвестно, что может случиться, если я свяжусь с таким ребёнком. Лучше поскорее отправить её обратно.
— Я Розен Уокер. Вот, ты встретила меня, теперь возвращайся и хвастайся. И не оставайся здесь надолго.
— Вы — Розен Уокер? Правда?
— Да.
Ребёнок закричал. Звук напоминал дельфиний визг. Достаточно громкий, чтобы охранник мог заподозрить неладное и спуститься. Если бы я не была связана, я бы заткнула этот маленький ротик.
— Можешь, пожалуйста, вести себя тише? Если обнаружат, что ты здесь, тебе, возможно, просто надерут задницу, а вот мне придётся хуже.
Я приложила палец к губам. Ребёнок закрыл рот и кивнул. Однако её глаза всё ещё блестели, что казалось мне подозрительным. Я поняла, что раскрыть свою личность было ошибкой. Мне следовало категорически заявить, что Розен Уокер здесь нет.
— Это правда, что вы сбежали из тюрьмы, прорыв туннель?
— Да, правда.
— Ложкой? Это возможно?
— При достаточном количестве времени и терпения.
— Ух ты! Значит, всё, что писали в газетах, правда!
Я хотела отвечать достаточно скучно, чтобы ребёнок потерял интерес. Но для этого мои деяния сами по себе были слишком увлекательны. Одних только фактов хватило бы на целую эпическую поэму, которая разошлась бы бестселлером по всем книжным магазинам.
— ...А вы правда умеете колдовать?
Её лицо было серьёзным, полным ожидания. Я собиралась ответить отрицательно, но Мария, с интересом слушавшая наш разговор, наступила мне на ногу. Я нахмурилась и беззвучно спросила: «Что?». Мария прошептала:
— Ты что, дура? Скажи, что умеешь, обработай ребёнка как следует и вытяни что-нибудь. Она же мне сигареты принесла.
— Ты гордишься тем, что заставила ребёнка принести тебе сигареты?
— Ты точно та, что дважды сбежала из тюрьмы? Когда появляется возможность, нужно ею пользоваться.
— Если бы это был Аль Капез, я бы попросила её принести хотя бы ложку, но мы посреди моря. Что бы она мне ни принесла, это бесполезно. Если только не заставить её украсть ключи у начальника её дяди.
— А почему бы и нет?
Тюрьма — хорошее место, чтобы свести людей с ума. Хотя я тоже долго была в тюрьме, у меня осталось достаточно рассудка, чтобы понять, что то, о чём мечтает Мария, невозможно. Но раз уж ребёнок спустился сюда, я могу кое-что выяснить. Бросив на Марию презрительный взгляд, я понизила голос и задала более практичный вопрос.
— Лейла, верно?
— Да, Лейла Ривил!
— У меня есть несколько вопросов, можешь ответить?
Я думала, что она с радостью ответит, но, неожиданно, девочка заколебалась. Я поняла: когда интересная игра оказывается серьёзнее, чем ожидалось, обычно становится страшно. Я начала осторожно уговаривать ребёнка.
— Разве ты не хочешь увидеть магию?
— Ну...
— Хочешь ведь, да? Я ничего сложного не спрашиваю. Мне просто любопытно.
— ...Если я смогу ответить, то попробую.
Я постаралась выглядеть максимально безобидно. На самом деле, мне не нужно было особо стараться — я знала, что выгляжу достаточно слабой. По крайней мере, не произвожу впечатление угрозы. После долгих колебаний ребёнок решительно кивнул.
Я слегка улыбнулась. Все говорят, что безобидная внешность — фатальная слабость в этом жестоком мире, но я думаю иначе. Всё можно использовать, если знать как.
— Ты знаешь Иана Коннера?
— Да, он начальник моего дяди. Герой войны! Лучший пилот! Я называю его Иан.
— А с тобой он тоже дружит?
— Хм, не особо. Он немного суровый и строгий. И мной тоже не слишком интересуется. Но дядя Генри говорит, что он просто не показывает, но заботится обо мне. Ведь он знает меня с тех пор, как я была в животе у мамы. Говорит, что я могу считать его ещё одним дядей... Но я не уверена.
— Он женат? Или есть невеста, подружка?
— Нет. Ни жены, ни невесты... На самом деле, все вокруг постоянно твердят, чтобы он скорее женился. Но, кажется, Иан не особо об этом задумывается.
Может, он вообще не интересуется женщинами? Я максимально смягчила свой любопытный вопрос, чтобы он был приемлем для детских ушей.
— А ты когда-нибудь видела, чтобы женщины выходили из комнаты Иана Коннера? Или видела его с женщиной?
— Женщины?
— Ну, яркие, красивые, молодые женщины.
— Нет. А почему вы спрашиваете?
К счастью, Лейла не уловила грязного подтекста и точно ответила на мой вопрос. Чёрт возьми, все мужчины высшего класса такие моральные и чистые?
В таком случае остаётся только один способ.
— Иан Коннер... он сострадательный человек?
— А что такое сострадание?
Видимо, слово оказалось сложным для ребёнка, и Лейла широко раскрыла глаза. Этот фундаментальный вопрос застал меня врасплох, и я начала копаться в своих мыслях.
Почти половина моей жизни была посвящена отчаянным попыткам вызвать в ком-то сострадание, но когда меня спросили, что такое сострадание, я не смогла сразу ответить. Эта эмоция заставляла людей терять бдительность, и я использовала множество таких чувств, чтобы добраться сюда. Вот что я знала о сострадании.
— Это когда кого-то жалеешь, детка.
Вместо меня ответила Мария, хихикая хриплым голосом.
— Это когда приводишь домой промокшую под дождём собаку. Когда сидишь рядом с больным ребёнком, держишь его за руку и молишься. Или... когда плачешь вместе с тем, кто льёт слёзы. Вот такие чувства.
— ...Это же любовь?
— Да, это тоже любовь.
Длинное объяснение Марии было сведено к одному вопросу ребёнка. Мария кивнула с доброй улыбкой, но я лишь горько усмехнулась.
Оказывается, это не Лейла не знала, что такое сострадание, а я. То, что Мария и Лейла считали состраданием, и то, что считала им я, были разными вещами. Хотя, казалось бы, это чувства одной категории, которые можно назвать одним словом...
Они отличались не просто сильно. У них были разные текстуры, разные цвета... даже почва, на которой они вырастали, была совершенно иной. То, с чем сталкивалась я, никогда не было таким чистым чувством. То были вещи, слишком уродливые, чтобы называться чувствами.
— Иан... не похож на человека, который так кого-то любит. Он не очень ласковый.
Ах, так и думала.
Я вспомнила серые глаза, которые оставались бесстрастными и равнодушными, когда я плакала и кричала. Иан Коннер был солдатом, воином. Сострадание — дефект для солдата. Если бы он был таким человеком, вероятно, он не вернулся бы живым с войны.
Обновлено: 02.02.2026