**Верхняя площадь Старого Иру, лифт Эфирного моста | 14:31 | День первый**
Буду чуть точнее. Места для сидения были разбиты на небольшие полуоткрытые сегменты, разделенные деревянными арками, каждый вместимостью около двадцати человек. Половина из них была с окнами, а другая половина — нет, чтобы те, кто хотел любоваться видом, могли это делать, а те, кто не хотел, могли уткнуться в книгу и притвориться, будто они просто в обычном переполненном трамвае с причудливой способностью к трехмерному перемещению.
Исключением из этого правила был самый верхний уровень, который к тому же имел стеклянную крышу (ну, технически это был армированный кристалл, но не будем придираться). Поскольку мы пришли пораньше и время было не самое ходовое, нашей группе удалось занять сегмент на самом верху почти целиком, хотя мы и потеряли из виду Лилит с матерью. Оставалось надеяться, что они благополучно зашли внутрь и ничего не случилось. Мы уложили багаж и сели.
Ран пристроилась рядом со мной, а Камрусепа, Офелия и Птолема заняли места поблизости. В течение следующих десяти минут лифт постепенно заполнялся людьми, пока гул голосов не стал достаточно плотным, чтобы слиться в вездесущий белый шум. Лифт был способен перевозить около тысячи человек — число довольно пугающее, если вдуматься, и это не считая операторов и инженеров на центральном уровне и в середине каждого этажа.
— Знаете, — задумчиво пробормотал я, блуждая взглядом по сторонам, — кажется, это уже четвертый стеклянный потолок, с которым я сталкиваюсь за сегодня.
— М-м, верно, в Эфиромантии работает не так уж много женщин, — ответила Кам, отчасти отвлеченная попытками запихнуть под сиденье последнюю из своих многочисленных сумок, не влезшую в сетку. — Полагаю, это проблема институциональная. Образовательная культура здесь очень мужская, много бравады...
— Я не об этом, — сказал я, нахмурившись. — Я в буквальном смысле. Был экипаж, на котором мы с Ран приехали, потом потолок, который сделали в аудитории после перестройки, вестибюль, а теперь вот это.
Я указал наверх.
— Ну, в данном контексте всё иначе, но всё же...
— О, — разочарованно протянула Камрусепа. — Жаль. Я уже настроилась поспорить о политике.
— Скорее всего, просто совпадение, — заметила Ран, перелистывая страницу книги.
— Ну, не знаю, можно ли так сказать. Эта особенность — своего рода исаранский постреволюционный стилистический *шик*, я полагаю, — сказала Кам и последним сокрушительным ударом всё-таки умудрилась неловко втиснуть сумку на место. — Открыто и оптимистично, но в то же время осторожно и консервативно. Пропускает много света, не создавая риска прозогностических событий, которые бывают от обычных окон в общественных местах.
— Наверное, это правда, — согласился я. — Хотя в Лиге Дай такого никогда не увидишь.
— Ну, у каждой культуры свои причуды, — сказала она, наконец устраиваясь поудобнее. — У них социализировали дистинкционную терапию, так что, полагаю, стимулов для подобных жестов компромисса было меньше...
В этот момент двери лифта с грохотом захлопнулись, и из центра зала раздался отчетливый, мягкий звон колокола. Это был сигнал «отбоя», означающий, что прозогностического перекрытия среди пассажиров нет и можно открыть лица.
— Помяни черта, — сказала Кам, снимая вуаль.
Я увидел, как все остальные в нашем сегменте последовали её примеру, за исключением Ран, которая, похоже, не испытывала ни малейшего желания торопиться.
— Уф, какое облегчение, — выдохнула Птолема. — Было бы ужасно глупо смотреть на виды через эту тряпку. В детстве со мной такое постоянно случалось.
— Невезение, — нахмурилась Кам. — Каковы были шансы? Несколько сотен на борту, вероятно, *половина* из них прошли дистинкционную терапию, учитывая демографию... Затем риск перекрытия при выборке из пула примерно в семьдесят тысяч, хотя исаранцев здесь, скорее всего, больше среднего...
Я уже собирался поправить Кам в её расчетах, когда земля под ногами дернулась.
Несколько мгновений слышался скрежет камня о камень — это механизм, фиксировавший лифт у основания Эфирного моста, разомкнулся, и известняковые балки скользнули назад из своих пазов. Затем последовал ритмичный скрип бронзы: сложная система шестерен и шкивов слегка подправила положение лифта, и, наконец, раздался удовлетворяющий металлический лязг — крюки центральных цепей нашли свою опору.
Говорят, когда Эфирный мост только построили, весь этот процесс занимал около получаса, но теперь инженеры довели его до совершенства. Всё закончилось меньше чем за минуту. После этого последовала череда легких возмущений, колебаний воздуха, которые, скорее всего, остались бы незамеченными для не-арканиста: из центральной камеры и основания лифта одно за другим читали заклинания.
**Аркана Аннулирования Массы**. **Аркана Отрицания Трения**. **Аркана Манипуляции Давлением**.
По правде говоря, поражало, как мало энергии и применения Силы требовалось на самом деле. Шокирующая часть подъема обеспечивалась исключительно классической инженерией. Это было свидетельством того, как далеко продвинулась цивилизация Эпохи Завета, учитывая, что в конструкции не использовалось ни грамма железа.
...Ну, это то, что я *хочу* сказать — объективным тоном просвещенного человека, радеющего за цивилизацию. Если честно, я терпеть не мог эту штуку. Даже гламурный общественный транспорт остается общественным транспортом, а машины я недолюбливал. Мне было не по себе от осознания, что я нахожусь во власти чего-то, чего не понимаю и не могу контролировать.
— Чувствую себя какой-то дурочкой из-за того, что так радуюсь, — овечьим голосом произнесла Птолема, явно не разделяя моего мнения. — Будто я снова ребенок.
— Ха-ха, это и вправду довольно захватывающе, не так ли?.. — отозвалась Офелия. В её голосе слышалась легкая дрожь.
Я посмотрел на неё, нахмурив брови: — Офелия, ты боишься высоты?
— О, нет, обычно нет... — Она улыбнулась, глядя в пол. — Я думала, всё будет в порядке, но теперь, когда это вот-вот начнется, оно как-то... Слишком сильно ощущается?..
— Просто постарайся об этом не думать, — сказала Кам попыткой успокаивающего тона. — Это вовсе не опасно. А если станет совсем невмоготу — просто смотри вниз. Большую часть времени ты даже не поймешь, что мы движемся.
— Ах... Д-да, спасибо... — ответила она, уже уставившись в пол и улыбаясь так, как улыбаются, когда явно пытаются скрыть тревогу.
Я бросил на неё сочувственный взгляд.
Финальным шагом было сцепление основного корпуса лифта с самим центральным шпилем. Мы видели, как это происходит, не вставая с мест. Из основания каждого этажа конструкции выдвинулись бронзовые рычаги, которые на магнетизме прикрепились к башне — вплотную, но не касаясь её. Малейшие признаки шаткости конструкции мгновенно исчезли, оставив её абсолютно неподвижной.
Затем, без особых церемоний, это случилось. Пол вздрогнул, совсем чуть-чуть, и затем, поначалу медленно, но с нарастающей скоростью, лифт начал подниматься в воздух. Кам мгновение назад была права. Благодаря используемым арканам и особенностям конструкции, на самом деле не чувствовалось, что мы движемся, если не считать едва уловимого ощущения, что гравитация стала какой-то *не такой*, — это сложно описать словами.
Я не был эфиромантом, но понимал: это происходит из-за сложности математического баланса сил, который должен учитывать колебания числа пассажиров и постоянное уменьшение тяжести по мере удаления от земли. Я наблюдал, как верхний Старый Иру медленно сжимается под нами, пока мы поднимались на высоту окрестных гор.
Лифт не был особенно быстрым, так что это заняло немало времени. Но ведь обычное движение составляло лишь крошечную часть расстояния, пройденного за всё путешествие.
— Ого, — выдохнула Птолема, глядя вниз из окна. — Видеть всё это снова — такая ностальгия.
— Да... Это нечто особенное — видеть город вот так, — произнесла Офелия; видимо, она всё-таки набралась смелости выглянуть наружу. — Словно игрушечный набор, который ребенок забыл на столе. Как ни странно, это даже успокаивает...
— Тебе стоит наслаждаться моментом, пока он длится, — заметил я, глядя вверх. — Скоро мы войдем в облака. И тогда всё превратится в размытое белое месиво до самого момента транспозиции.
— Угх, я об этом не подумала, — расстроилась Птолема. — Как-то отстойно. Но если я правильно помню, на обратном пути небо должно быть чистым?
— Да, но это будет путь *вниз*, — ответила она тоном, подразумевающим, что ущербность такого опыта очевидна сама по себе. — Это не то же самое. — Она покосилась в мою сторону. — Ран, а ты что, смотреть не будешь?
— Нет, — отрезала Ран. — Я видела это слишком много раз. Не впечатляет.
— О-о, я и забыла совсем, — вмешалась Кам. Она тоже смотрела в окно, хотя и напускала на себя вид человека, которого происходящее мало трогает. — Ты же в прошлом году постоянно моталась по Эфирному мосту на тот курс в Колледже Сивилл, верно?
— М-хмм, — кивнула та.
Специализацией Ран была Дивинация (одна из немногих областей, достаточно старых, чтобы возникнуть в самом начале Периода Траура и не попасть под современную номенклатуру, где всё заканчивается на «-мантия»), или, если использовать более широкий термин, аналитическая аркана — применение Силы для сбора информации. *Любая* школа магических искусств в той или иной мере включала это в себя. Многие арканы в моей собственной области Танатомантии требовали определенных сведений о цели просто для того, чтобы сработать должным образом. **Аркана Анимации Плоти**, к примеру, была вопиюще небезопасна, если ты не знал о плоти, которую используешь, абсолютно всё.
Ран, однако, была редким специалистом в этой области, что в нашем медицинском контексте означало: она использовала её для диагностики, выуживая невероятно специфическую информацию о составляющих тела и сопоставляя эти данные, чтобы выстроить картину того, что именно пошло не так — с гораздо более высоким уровнем детализации и прогностической точности, чем мог бы позволить себе обычный врач.
Поскольку человеческой натуре свойственно больше зацикливаться на том, *как* исправить проблему, а не на изучении самой проблемы в абстракции, целителей со специализацией на дивинации почти не встречалось. Их было так мало, что Ран даже не смогла пройти полное обучение в академии. Её пришлось отправить сюда, к Сивиллам — единственным в мире по-настоящему искусным прорицательницам, которые занимались мониторингом природного мира.
Кам улыбнулась, выглядя почти впечатленной: — Я считаю себя своего рода футуристом, но признаюсь, даже я пока не могу представить, чтобы поездки на этой штуке стали обыденной рутиной. Хотя, полагаю, в Имперскую Эпоху подобные вещи были обычным делом...
— А я не знаю, смогу ли *когда-нибудь* устать от такого, — сказала Птолема, в чьем голосе всё еще слышались нотки детского восторга. — Должно быть, книга, которую ты читаешь, ну очень интересная, Ран.
— Сносная, — ответила та. — Я уже почти закончила. Осталось страниц шесть.
— И какой там финал? — спросил я, глядя на неё.
Она посмотрела на меня, нахмурив брови: — В смысле «какой финал»? Ты же не читал остальной сюжет. Он не будет иметь никакого смысла.
— Ну, это же любовный роман, — сказал я, подавляя язвительную мину, так и норовившую появиться на лице. — Они ведь все следуют одной из нескольких схем, не так ли?.. Девушка встречает мужчину, но не может быть с ним из-за разницы в достатке или семейных связей; девушка встречает двух мужчин и должна выбирать между хорошим и плохим...
Ран одарила меня таким взглядом, каким военный чин мог бы одарить непокорного повстанца, только что плюнувшего ему в глаз, и на мгновение меня охватило очень реалистичное чувство, будто она сейчас вышвырнет меня из окна лифта.
— Я знаю, что ты издеваешься надо мной, Су, — сказала она. — Я видела, как даже *ты* читаешь романы, которые не являются просто списком стереотипов.
— Ха-ха, ну что ж. — Я почесал затылок. — Тебя просто очень легко подразнить на эту тему...
— К твоему сведению, — пояснила она с легким вызовом, — это романтическая трагедия о любви в духе «мая и декабря».
— О, я знаю, что это! — вставила Птолема, выглядя странно довольной собой. — Это когда один из двоих молодой, а другой суперстарый, да?
— Это история, в которой разница в возрасте двух протагонистов формирует основу драматического напряжения, да, — ответила Ран с невозмутимым видом.
— Удивлена, что ты хоть что-то знаешь о любовных романах, Птолема, — лениво заметила Кам. — Ты не кажешься таким типажом.
— Да я и не такой, — сказала Птолема. — Просто мой брат читал их постоянно.
Пара регрессивных мыслей всплыла из темных закоулков моего разума при этих словах, но была тут же подавлена теми частями сознания, что успешно переросли уровень начальной школы в плане зрелости. Кам, судя по её взгляду в сторону, переживала нечто подобное.
— Эта история о современном студенте, которого только что бросила первая любовь, — начала объяснять Ран. — Он встречает женщину девятого поколения, у которой только начали проявляться первые симптомы деменции. О том, как они удивляются тому, сколько у них общего, и как развиваются их отношения, пока её состояние медленно ухудшается, и как они справляются с осуждением людей, считающих это непристойным или трагичным. В том месте, где я сейчас, она только что скончалась после долгого периода, в течение которого совершенно забыла его и время, проведенное вместе. Финальная сцена, на которой я сейчас, о том, как он хоронит её, задаваясь вопросом, какой смысл имели все эти переживания.
— О боже! — воскликнула Птолема с ужасом на лице. — Это же так чертовски грустно!
— Она же сказала, что это трагедия, Птолема, — напомнила Кам.
— Я знаю, но... *Господи*! — Она была так впечатлена, что на несколько мгновений даже отвлеклась от окна. — Кто вообще захочет читать такое?!
— Это звучит куда более... концептуально, чем я ожидал, — нерешительно произнес я. — Кажется, это и меня могло бы расстроить.
— На самом деле, это довольно стандартно, — возразила Ран. — Слезоточивые завязки — ленивый и надежный способ продавать книги. Уверена, я видела этот концепт уже пару раз. Единственная причина, по которой он меня заинтересовал, — это то, что здесь старая женщина, а не мужчина. — Она слегка нахмурилась. — Обычно всё наоборот.
— И такие вещи популярны? — опешила Птолема.
— Да, очень, — подтвердила Ран.
— Почему? — спросила та.
Ран пожала плечами.
— Рискну узурпировать положение нашей дорогой Уцусикоме как штатного социального аналитика, — подала голос Кам, — но я полагаю, это потому, что такие книги служат источником катарсиса. Люди неизбежно сталкиваются с трагедией и хотят видеть её отражение в литературе как форму сопереживания из вторых рук. — Она посмотрела в мою сторону. — Как я справилась, Су?
— Неплохо, — ответил я, — но даже это может быть попыткой увидеть слишком глубокий смысл. Думаю, многим просто нравится грустить ради самой грусти. — Я на мгновение задумался, как это сформулировать. — Знаешь, как то приятное чувство, которое наступает после того, как тебя вырвало.
Она фыркнула: — Пожалуй, и это правда.
Птолема лишь покачала головой: — Люди такие чокнутые.
— Гм, ничего, если я одолжу у тебя книгу, когда закончишь, Ран? — спросила Офелия, заговорив впервые за долгое время. — Я почти ничего не взяла с собой почитать.
Ран приподняла бровь: — Конечно, если хочешь. Можешь даже оставить её себе. Не то чтобы я собиралась перечитывать.
— О, спасибо! — Офелия тепло улыбнулась. — Это очень щедро.
— Раз ты так говоришь, — ответила та, возвращаясь к книге с озадаченным выражением лица.
Лифт продолжал свой подъем; Старый Иру внизу превратился в неясную массу очертаний и крошечных копошащихся точек. Затем, довольно резко, мы достигли уровня облаков, и внезапно весь мир стал белым пухом. Густые капли воды потекли по окну над нами, их удары заглушались арканой. Шторм, хотя еще и не созрел до той степени, в какой он разразится сегодня ночью, был всё же достаточно плотным, чтобы я усомнился, пробьемся ли мы в чистое голубое небо наверху до начала следующего этапа.
— Полагаю, до транспозиции осталось недолго, — сказала Кам, вторя моим мыслям, и озорно улыбнулась. — Интересно, что будет, если молния ударит прямо в «момент истины»? Разлетится ли нас на тысячи маленьких кусочков между здесь и стратосферой, а?
— Я почти уверен, что такого не может случиться, — сказал я. — Молнии вызываются перепадом давления, а **Аркана Отрицания Давления**...
— Ой, я *знаю*, Су, знаю, — перебила она, закатывая глаза. — Я просто развлекаюсь. Ты сегодня такой серьезный.
— К тому же, я думаю, корпус лифта достаточно укреплен, чтобы выдержать довольно сильный удар, — продолжил я. — Считается, что он должен остаться целым даже при падении на предельной скорости.
— Бьюсь об заклад, красные пятна, которые когда-то были пассажирами, оценят это по достоинству, — вставила Ран и с хлопком закрыла книгу.
— Закончила? — спросил я.
— Закончила, — подтвердила она. — Лови, Офелия.
Она бросила книгу другой девушке, но та отреагировала вяло, заметив летящий предмет лишь в последний момент и неловко поймав его на колени.
— О, э-э... — Она как-то странно улыбнулась, откидывая волосы с глаз. Кажется, её слегка трясло. — Спасибо...
Ран нахмурилась, глядя на неё: — Ты в порядке?
— Д-да, — ответила та, и слово прозвучало натянуто. — Просто теперь, когда время подходит, мне, кажется, становится трудно выгнать тревогу из головы...
— Ах, боже мой, — вздохнула Птолема. — Кам, ты напугала её своими дурацкими гипотезами.
— О, гм. — Камрусепа в редкий для неё момент даже слегка покраснела от смущения, на секунду не найдя, что сказать. — Прости, Офелия. Я забыла, что ты говорила раньше... Это было бездумно с моей стороны.
— Нет, всё хорошо! — Она примиряюще подняла руку. — Мне просто нужно сосредоточиться на чем-то другом. Следить за дыханием... — Она начала намеренно вдыхать и выдыхать, её лицо немного побледнело.
— Мы можем что-то сделать, чтобы тебя отвлечь? — спросила Кам.
— О, я даже не знаю...
— Су, — сказала Камрусепа, поворачиваясь в мою сторону. — Расскажи какую-нибудь из своих шуток.
— Что? — я моргнул. — В смысле, «моих шуток»?
— Я видела, как ты постоянно травишь анекдоты Ран. У меня с ними ужасно, но ты-то наверняка знаешь кучу. Рассказывай!
Мой взгляд на мгновение метнулся к Ран. Она, в свою очередь, посмотрела на меня, и выражение её лица было слегка настороженным.
— Э-э. На самом деле я знаю не так уж много... — сказал я, почесывая за ухом. — Я придумываю их только для Ран, потому что это, ну, вроде нашей такой *фишки*? Трудно объяснить.
Это было полуправдой. На самом базовом уровне объяснить это было как раз невероятно легко: я не хотел рассказывать шутку, потому что все мои шутки были паршивыми и почти поголовно депрессивными. Ран терпела их только потому, что за время нашей дружбы мне удалось опустить планку ожиданий где-то до уровня ста футов под землей.
Из центра лифта снова донесся звон. Это был сигнал о том, что транспозиция произойдет через одну минуту. Хотя по облачному слою трудно было судить о скорости лифта, казалось, он немного ускорился; Офелия заметно напряглась, вцепившись в подлокотники кресла.
— Ну же, Су, — нахмурилась Кам. — Не ломайся.
Давление коллектива вошло в меня как горячий нож в масло. Я помедлил, кусая губу.
— Ну, ладно. Расскажу коротенькую. — Я сглотнул, лихорадочно соображая. — Ладно, в общем, есть женщина, она заправляет лавкой подержанных вещей. К ней заходит постоянный клиент. Вид у него так себе: бородища запущенная, лицо помятое. Он покупает бритву и говорит, что ему нужно привести себя в порядок, потому что у него свидание.
Я видел, что завладел вниманием Офелии и что Кам выглядит довольной собой, но Ран тоже наблюдала за мной. Я читал это в её глазах. Этот взгляд кричал мне с такой выразительностью, что его можно было продавать в картинной галерее: *Только попробуй сейчас выдать шутку про самоубийство, и у нас будет серьезный разговор.*
Но было поздно. Маховик уже раскрутился.
— Примерно через полгода он возвращается...
Прозвучал тридцатисекундный предупреждающий сигнал. Офелия всё еще тяжело дышала, но уже улыбалась, радуясь моей попытке помочь. Птолема, сидевшая рядом, придвинулась к ней и приобняла за плечо для поддержки.
Внутри я отчаянно пытался придумать альтернативную концовку. Почему я так плох в импровизации?..
— ...выглядит он гораздо счастливее, — продолжал я. — На этот раз он покупает новый тюник. «Для особого случая», говорит. Еще через полгода он приходит снова. На этот раз он выглядит *намного* лучше, практически другой человек. Он долго выбирает и в итоге берет кольцо с бриллиантом, счастливо влезая ради него в огромные долги. Женщина, очевидно, складывает два и два, и, когда он уходит, говорит ему, что она...
Прозвучал десятисекундный предупреждающий сигнал. Я продолжал. Камрусепа, эта коварная ведьма, похоже, в какой-то мере уловила мой дискомфорт и явно наслаждалась моментом, расплывшись в довольной улыбке. То, что она сама была в этом виновата, либо не доходило до неё, либо только усиливало удовольствие.
— ...очень рада за него и просит потом рассказать, как всё прошло. Через два дня он возвращается, и, э-э...
Он говорит: «В общем, мне понадобится еще одна бритва».
— Он, э-э, — я запнулся, — он говорит, гм... То есть, он выбирает...
Это случилось мгновением позже, но сила заклинания была такова, что мы все почувствовали его за секунду до самого события. Когда в дело вступает сразу столько эриса, можно почти услышать звук того, как реальность поддается, словно стена штукатурки под ударом кувалды. Даже непосвященные чувствуют это. Оно отдается эхом на коже, пробирает до костей.
И с к а ж е н и е м и р а "... 𒉎𒁁𒅈𒆜𒆪𒊓𒆤𒂍 , 𒋫𒇲𒇻𒀀𒅋𒌫𒍑 , 𒍝𒍝𒍝 , 𒅥𒁲𒀩𒌋 , 𒌦𒊹 "
Всё длилось лишь несколько секунд и не было болезненным или даже неудобным в каком-то измеримом смысле. Лучшим словом было бы «тревожно». Мой мозг сообщил о внезапном чувстве головокружения, а затем возникло ощущение, которое я могу описать только как неуверенность — словно ни одному из моих чувств нельзя было доверять до конца.
Может быть, я всё еще сидел в лифте со своими однокурсниками, запарывая эту шутку и будучи частью реальности, как нормальный человек. Или, *может быть*, я был облаком атомов, парящим в пустоте, сталкивающимся с другими облаками атомов в череде термодинамических чудес, которые могли бы, реально, прекратиться в любой момент.
Может быть, ничто не было связано. Может быть, ничто никогда и не было связано. Возможно, даже пустоты и атомов на самом деле не существовало, и истинная форма вселенной была просто неописуемыми, лишенными места *вещами*, которые вечно пытаются коснуться друг друга, но обречены на провал снова, и снова, и снова.
Сквозь окно я увидел, как мир всего на миг скрутился в невозможный хаос оттенков и форм, на который было больно смотреть...
...а потом всё закончилось.
— ...и, э-э, он пытается купить столовое серебро для свадьбы, но случайно потратил слишком много на кольцо, т-так что, э-э. В общем, это очень неловко, — закончил я, избегая смотреть кому-либо в глаза.
Однако боги, видимо, смилостивились надо мной, потому что все, похоже, перестали слушать. Даже Ран не впитала суть шутки, моргая и прикладывая руку к голове от дезориентации. Из носа у меня вытекло немного крови, которую я вытер платком. Еще пара человек в нашем сегменте демонстрировали те же симптомы, включая Птолему, которая поймала каплю тыльной стороной ладони и вытерла салфеткой.
Я глянул на Офелию. Она тоже не слушала, завороженная — не страхом, а изумлением — зрелищем, что теперь открылось за окном. Я тоже посмотрел.
Прямо впереди белизна облачного покрова сменилась глубокой чернотой Эмпирея, густо усыпанной сияющими, ярко окрашенными огнями, которые здесь, за пределами атмосферы, не мерцали. Некоторые были достаточно близко, чтобы можно было разглядеть их механические компоненты — разные в зависимости от конструкции, — в то время как более далекие образовывали полосу, якобы напоминающую галактическое кольцо старого мира. Она пересекала небо — золотая, пурпурная и белая, как шрам от давно зажившей раны, сияя с невозможной чистотой, которая даже здесь не до конца выдавала свою искусственность.
Это были звездные маяки, неофициально называемые «звездами-фонарями» или просто звездами, которые служили для создания иллюзии небесной сферы с земли, направляли транзит через Эмпирей и обозначали границы физического пространства плана с помощью Ложного Железа. Большинство из них были построены Железниками и содержали обычные печи, как гораздо более мелкие версии Великой Лампы, хотя некоторые были добавлены более поздними арканистами, обычно для навигации или научных целей. Они окружали нас со всех сторон.
А внизу... Был Мимикос, теперь почти во всей своей полноте. Мы не были настолько высоко, чтобы я мог увидеть черноту вокруг или под ним, но я всё же мог видеть *всё* на его поверхности. Старый Иру и мешанина облаков, накрывшая его, теперь были так далеко внизу, что их было почти невозможно различить; не более чем пятнышко подле залива Исара и в тени гор Акинести, господствующих в регионе. Разумеется, даже *это* были лишь незначительные географические детали. Если бы я смотрел на картину, а не на оконное стекло, я бы смог уместить их все между пальцами.
Сверху Мимикос имел форму чаши (хотя и несколько более плоской, чем рисует воображение), заключенной в каменно-металлическую надстройку той же формы, но примерно на 30% большего масштаба и гораздо толще. Она также удерживала арку, по которой Великая Лампа переходила с одной стороны на другую — сейчас она была немного наклонена, так как стояла весна. Однако это описания, вызывающие ассоциации с обычными предметами, которые можно держать в руках, тогда как в данном случае ничто не могло быть дальше от истины. Это было *колоссально* по масштабу; буквально целый мир, около 13 000 километров в поперечнике.
Прямо под нами лежала серповидная Элизийская Пангея, в океане впереди виднелся Инотийский архипелаг, уступающий место вытянутому овалу Осиротевшего Континента, задняя часть которого изгибалась, приближаясь к краю чаши. С точки зрения человека было трудно воспринимать это как то, чем оно являлось на самом деле, а не как нагромождение форм и красок. Можно было ткнуть пальцем и сказать: «о, вот то большое золотое пятно — пустыня Ашароми» или «та большая зеленая зона, должно быть, долина реки Вираак», но до конца осознать эти факты не получалось; по-настоящему поверить, что ты смотришь на эти места вот так. Человеческий разум не приспособлен воспринимать реальность в таком ключе.
И всё же это было красиво. Впрочем, я видел это уже в шестой раз, так как раньше ездил на лифте с Ран, и теперь — отделенный от этого мира всеми чувствами, кроме зрения, — он казался почти обыденным, как картина. Люди ко всему могут привыкнуть.
С другой стороны, Офелия и Птолема были явно потрясены увиденным; последняя прижала руку ко рту.
— О, Боже мой... — Она смотрела, не отрываясь. — Я не думала, что это будет *так*...
— Да, — добавила Птолема, её голос звучал непривычно отрешенно. — Это и вправду невероятно, а?
— Я никогда не осознавала, насколько он огромен, — продолжала Офелия. — Сколько там пустых земель за пределами Траурных Королевств. Как города превращаются в... Я вижу Паллаттаку, и это всего лишь *точка*. Я видела карты, но...
— Карты подписывают то, что людей больше всего волнует, и затушевывают остальное, — сказал я. — На них не чувствуешь, насколько малы те места, где мы проводим наши жизни.
— Да, полагаю, это правда... А-а! — Она вдруг смутилась, посмотрев в мою сторону. — Прости, Уцуси.
Я моргнул: — За что?
— За то, что не посмеялась над твоей шуткой. Это было очень грубо с моей стороны.
— О, — сказал я, отводя взгляд. — Э-э, всё в порядке. Я и сам сбился в конце... Ну, из-за транспозиции, я имею в виду.
Она улыбнулась и сочувственно кивнула — то ли искренне поверив, то ли убедительно пытаясь подыграть мне. Я был согласен на любой вариант. Потом мы снова посмотрели вниз, в тишине созерцая вид еще около минуты.
— В это и правда трудно поверить, что нечто подобное было сделано... Ну... Людьми, — добавила в конце концов Офелия.
— Ты удивишься, — сказала Кам, похоже, наслаждаясь её благоговением. — Судя по тому, что я читала, большая часть этого на самом деле довольно рудиментарна в плане применения Силы. Скорее вопрос терпения и эриса, чем знаний. Господи, да *мы* бы, наверное, сделали львиную долю работы сами, будь у нас ресурсы. Сделать гигантское блюдо, наполнить его землей, воздухом и водой, привести в движение, и пусть идут годы...
— Только ты можешь рассуждать о создании целой планеты как о чем-то пустяковом, Кам, — сухо заметила Птолема.
— Это всё же упрощение, я думаю, — вставил я. — Даже если концепция проста, есть миллион и один нюанс, который может пойти не так при создании среды, пригодной для жизни, даже в масштабах небольших экспериментов, не говоря уже о таком. Сбалансировать все элементы, экосистему...
— Признаю, я немного утрирую ради гиперболы, — согласилась Кам. — Но честно говоря, я всё еще склонна верить, что создание самой структуры было не самой сложной частью, относительно говоря.
Я кивнул: — Наверное, так и есть.
В конце концов, создание пространства *вокруг* неё считалось куда большей проблемой. Железникам потребовалось множество попыток, чтобы реконструировать реальность, которая хотя бы на базовом уровне работала как прежняя. Многие из этих попыток всё еще существовали, став известными как Нижние Планы.
— Хотела бы я совершить что-то хоть на толику столь же величественное, — сказала Офелия. — На толику столь же неподвластное времени.
*Выбрала не ту дисциплину, значит*, — проговорил голос в моей голове. Вся причина, по которой мы отправляемся в этот путь, заключается в том, что человеческое тело — полная противоположность «неподвластному времени».
Далеко за пределами Мимикоса, еще дальше в пустоте, я мог разглядеть серо-стальную линию, которая поднималась из космоса и уходила в него же, казавшаяся бесконечно длинной. Отсюда её было трудно даже различить на фоне пустоты, но можно было заметить, как она контрастирует со светом звезд. Это была Башня Асфоделя; структура, которую Железники построили после Имперской Эпохи, чтобы буквально удерживать Остаточный Мир вместе. Она была в совершенно ином масштабе даже по сравнению с Мимикосом — по размеру ближе к звезде, чем к планете.
Шов на самой реальности. Ну, в той мере, в какой у неё вообще был масштаб. Башня была настолько же метафизическим объектом, насколько и обычным. Хотя на бумаге она находилась от нас примерно в двух-трех миллионах миль, на практике пространство становилось всё менее и менее привычным по мере удаления от Мимикоса и приближения к границам установленных им правил. Чтобы достичь этой структуры, требовалось использование Силы, и даже тогда это было настолько сложно, что делалось редко. Одной из причин постройки Эфирного моста, собственно, и было желание сделать этот процесс хоть немного проще; совершать трансмиграцию на уровне земли, где столько помех, было слишком тяжело.
О «неуклюжести» того, что осталось от функционала космоса, разумеется, большинство людей предпочитало не думать. В современную эпоху многое было таким. Люди любили заниматься своими делами, а не беспокоиться о вещах вне их контроля — особенно если этой «вещью вне контроля» был тот факт, что реальность, в которой они существуют, представляет собой своего рода лоскутное месиво.
— Ах, смотрите! — Камрусепа указала наверх. — Мы почти на месте!
Я поднял глаза, хотя и скорее по рефлексу. Я уже знал, чего ждать от прошлых поездок. Над нами стремительно росла структура, к которой крепился противоположный конец лифта. Она была чем-то вроде крепости, заключенной в стеклянный пузырь, восьмиугольной формы и с восемью «рукавами». Больше всего в ней поражало то, насколько архаичной она казалась по сравнению с городом далеко внизу. Каменная кладка была грубой, угловатой и тяжелой, металл лишен украшений, за исключением самых недавних дополнений, а «рукава» выглядели острыми, почти как торчащие ножи. Всё это отливало темным серебром.
Это была наша цель и конец первой половины нашего пути: Эмпирейский Бастион.
— Могла бы поклясться, что в этот раз мы доехали быстрее, чем обычно, — сказала Кам, прежде чем хихикнуть про себя и бросить на меня лукавый взгляд. — Должно быть, всё дело в приятной компании.
— Почему ты выделяешь именно меня? — подозрительно спросил я.
— Потому что ты уникально очарователен, Уцу, — ответила она. — И мне очень понравилось, как ты совершенно запорол концовку той шутки.
*Черт*, — подумал я. — *Значит, она всё-таки слушала*. Я нахмурился и в смущении опустил глаза.
— Как думаете, у нас будет время пошнырять тут, как только окажемся внутри? — спросила Птолема.
— Думаю, совсем немного, — ответила Камрусепа. — Инструкции были предельно четкими: следовать прямиком к месту назначения. Что бы там ни говорили об Ордене, очевидно, что дисциплина у них железная.
Птолема нахмурилась, явно недовольная ответом: — Могли бы сделать это путешествие для нас более комфортным.
— Даже почетный гость должен играть по правилам хозяина, — пожала та плечами. — Ничего не поделаешь, боюсь.
Несмотря на возражение Кам, в словах Птолемы была доля истины. Было и вправду странно, через какое количество испытаний Орден, судя по всему, намеревался нас провести. Пока остальные болтали, я на пару минут ушел в себя, внезапно подумав, что впереди может быть еще немало утомительных переездов, прежде чем мы действительно доберемся до цели. Что они заставят нас делать дальше, когда мы прибудем и выполним их указания? Грузиться на корабль до какой-нибудь еще более удаленной станции? От таких поездок у меня вечно сводит живот.
Я откинул голову назад, глядя прямо вверх на бастион сквозь потолок, пока тот становился всё ближе и ближе...
...и на мгновение мне показалось, что я увидел нечто очень странное. Это было настолько мелким, что могло оказаться просто соринкой на моих очках. Но на таком расстоянии оно выглядело как... насекомое. Темное пятнышко какого-то существа, вцепившееся в дальний край нижней части бастиона, в стороне от Эфирного моста и доков. Я едва мог его разглядеть, но угадывались восемь конечностей и крошечная белая точка, которая могла быть головой, повернутой в нашу сторону.
Словно оно наблюдало за нашим приближением.
Однако не прошло и секунды с того момента, как я его увидел, как оно внезапно исчезло. Я моргнул, хмурясь. Что это, черт возьми, было? Но видение было настолько мимолетным, что мой разум легко его отбросил. Очевидно, не существует формы жизни, способной выжить в вакууме, не говоря уже о размерах, которыми она должна была обладать, чтобы её можно было заметить с такого расстояния. Скорее всего, это был просто *настоящий* жук на самом стекле окна или, в крайнем случае, дистанционный ремонтный голем. Моя тревожность заставляла меня слишком остро реагировать на случайные, неважные детали.
И всё же. На задворках сознания прозвучал маленький иррациональный голос.
Оно как будто ждало нас.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
Обновлено: 18.02.2026