Том 6 Глава 20 — 20

— В течение всех этих лет я это наблюдал, сколько бы ни пытался из тебя это выбить, — зазвенел голос отца в моей голове. — Ты трус, трус и слабак. — К черту все это, — фыркнул я, решительно шагая к навесу из ветвей и ныряя в промозглую тьму. Она моментально проглотила меня в свою непроглядную серость. Я обернулся, надеясь найти взглядом иву, но, сколько бы я ни старался, из-за густого тумана взгляд не мог выцепить дерево. Бормоча себе под нос гневные проклятия и пытаясь контролировать биение сердца, я огляделся и устремил взгляд в ту сторону, где еще днем было поле. Теперь его там не было. — Глупая девчонка, да чтоб тебя, — прорычал я, краем уха слыша, как хрустят и ломаются под подошвой заледеневшие стебли. — Я не позволю меня обойти. Только не магглорожденной, бестолковой, легкомысленной, наглой… Я резко смолк и прищурился. Прямо впереди на земле лежала чья-то темная фигура. Мой лоб тут же прорезали складки. Это не могла быть она. Это было бы слишком. Я подавил в себе рефлекс достать свою палочку, прикусил внутреннюю сторону щеки и сделал осторожный шаг назад, чувствуя, как ноги примерзают к земле. Все, что мне было известно — это то, что Комната могла создавать боггартов, двухметровых питонов и пауков размером с книжный шкаф. Я упорно отказывался считать себя трусом, ведь трусость и осторожность — не одно и то же. Ветер полностью стих; в воздухе теперь вибрировала густая тишина, оседавшая в легких мелкой ледяной крошкой. Пока я шел к темной неясной фигуре, распластанной на земле, мои туфли с хрустом ломали замерзшую сухую траву, а к подошвам цеплялись ветки. Я замедлил шаг. И, наконец, застыл. Грейнджер лежала на спине, руки были прижаты к туловищу по бокам. Глаза были закрыты, зрачки под веками не двигались. Губы сжаты в бескровную тонкую линию. Кожа выглядела совсем серой. Как камень. — Грейнджер, — снова позвал я бесцветным голосом. Никакой реакции. Я опустил взгляд и посмотрел на ее руки — она сжимала их в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Челюсти были крепко стиснуты, кожа на лбу изрезана глубокими полосками. Мне показалось, что она не дышит. Я резко поднял голову, охватывая взглядом пространство до тех мест, до которых только хватало глаз. Что скрывалось в этом тумане? Усыпляющее заклинание? Проклятье? Яд? Отчаянно захотелось сорваться с места и унестись прочь. Вернуться в успокаивающую тишину комнаты под ивой, снова вдохнуть такой свежий и терпкий запах травы и земли. Но ноги будто приросли к месту, а сам я не мог оторвать взгляда от нее, лежавшей на траве; твердой, как доска. Она была мертва. Я это знал. Одного, даже самого беглого взгляда на нее было достаточно, чтобы это понять. Прежде я видел Смерть — видел, как она ставит на живом, трепещущем теле свое клеймо. Я и сейчас увидел ее фирменную подпись. Почему я не мог сдвинуться с места? Каждый раз, сколько я себя помнил, когда я сталкивался с чем-то ужасным, во мне тут же начинала закипать ярость, железным, непробиваемым щитом замыкавшаяся вокруг моего сердца. В эти моменты я с хищной улыбкой на губах мог ошпарить любого только за то, что тот приблизился на опасное расстояние, или же просто получая наслаждение от осознания, что способен причинить настоящую боль. Но внутри меня, в самом дальнем уголке, было что-то, чем мой отец так и не смог завладеть: в моем щите была брешь. Она появлялась в том месте, где пламя снедающей меня ярости было слишком обжигающим — настолько, что железо, сковывавшее мое сердце, плавилось, не выдерживая. Какая-то узенькая трещинка. Слабость. Она сворачивала мой желудок в тугой, ноющий узел. И я не мог от нее избавиться. Никогда в своей жизни. Этой слабостью было чувство вины. Оно напоминало мне старую, глубокую рану, которая уже начала затягиваться, но прямо сейчас швы треснули и расползлись снова, и вот она лопнула. Прямо как в те моменты, когда я обнимал свою мать. Или когда я почти умирал в мужском туалете, заглянув в глаза девушки, которую чуть не убил. Эта слабость, подобная треснувшей доске посреди устойчивого моста, всегда скрипела и ныла в самые оглушительные моменты. Но я не помнил, чтобы прежде чувствовал себя так — словно мое тело вот-вот разрежет надвое. Сейчас это ощущение вызвало сильный приступ нестерпимой тошноты. Колени затряслись. И чем дольше я стоял там, тем хуже мне становилось. Потому что в этом ощущении, дробившем внутренности, таилась одна крохотная деталь: Каждый раз оно заглушалось хорошим нагоняем от отца или чем-нибудь другим. Рано или поздно что-то прогоняло его, позволяя мне снова стать равнодушным и жестоким. Но мне никогда еще не приходилось сталкиваться с ним один на один. Я резко вдохнул, пытаясь заставить шестеренки в моей голове зашевелиться. Все было до банальности просто. Я мог оставить Грейнджер умирать, предварительно засыпав сухой травой, а мог опуститься на колени и пощупать пульс. Я не хотел делать ничего из этого. Но внутри моего щита снова что-то треснуло, образуя брешь. И я понял, что не могу просто взять и бросить ее здесь. Я отодвинул с пути высокие стебли, тяжело опустился на колени и, окинув ее самым свирепым взглядом, на который только был способен в тот момент, вытянул правую руку и пальцами надавил на яремную вену, прямо над горлом. И тут же резко отпрыгнул. Пальцы нащупали пульс. — Грейнджер, — выдохнул я, снова опуская руку на колено. — Эй! Проснись! Она не пошевелилась. Я гневно зарычал, чувствуя, как внутри все закипает. — Грейнджер, сейчас же завязывай со всем этим. — Я сжал ее плечо и энергично потряс. Она по-прежнему не реагировала. Я скрежетнул зубами. — Ну, ладно. — Я напряг ноги, сжал ее запястья и встал, с силой потянув ее на себя и пытаясь привести в стоячую позицию. Ее глаза резко распахнулись, а взгляд вперился в мое лицо. Пораженный, я моментально отпустил ее и отшатнулся. Она покачнулась, нетвердо стоя на земле, но смогла устоять на ногах. Она приоткрыла рот и принялась изумленно озираться вокруг, по-прежнему не произнося ни слова. Выглядела она при этом как рыба, которую только что вытащили из воды. А затем ее тело сковала мелкая дрожь, и она зябко застучала зубами. — Я думал, что ты умерла! — заорал я. Она обхватила себя за плечи. Губы побледнели. Она смотрела на меня напряженным, неморгающим взглядом широко раскрытых глаз — так, будто не могла решить, реален я или нет. — Не представляю, о чем ты только думала, когда здесь заснула! — рявкнул я, пытаясь скрыть от нее тот факт, что сейчас мое сердце стучало настолько громко, что вот-вот, казалось, заглушит мой собственный голос. — Не расскажешь мне, что не так с этим туманом? Не удивлюсь, если окажется, что на него наложено какое-нибудь… Что ты делаешь? Грейнджер сделала порывистый шаг в мою сторону, не вслушиваясь в смысл моих слов, и протянула дрожавшую руку. Растерянно моргнув, я попытался отступить хотя бы на шаг, но ноги запутались в высокой траве. Ее ладонь легла на мое плечо. Она выдохнула, и ее взгляд метнулся к моему лицу. Дрожавшие пальцы вцепились в складку на моей рубашке, и она заглянула в мои глаза. В течение какого-то времени она не сводила с меня пристального, изучающего взгляда. А потом вдруг выражение ее лица изменилось — напряжение исчезло. Она сделала глубокий вдох, и ее тело расслабилось. — Это ты, — пролепетала она. В течение целой секунды я стоял неподвижно, совершенно ошеломленный, но потом все же прочистил горло. — Разумеется, это я, — раздражённо огрызнулся я, скидывая ее руку. — Знаешь кого-то еще, кто застрял в этом забытом Мерлином месте? Ее глаза потускнели, и она поспешно отвела взгляд. Поджала губы и снова обняла себя руками. Я тревожно сглотнул. Она не выглядела так, будто только что проснулась. — Слушай, — заговорил я. — Я больше ни минуты не собираюсь торчать в этом тумане. Хорошо, что он еще не успел проникнуть в убежище под ивой. Ты со мной? Она вздрогнула, все еще не глядя на меня. — Грейнджер. Грейнджер! — Я резко пощелкал пальцами перед ее лицом. Она снова подняла голову, отвечая, наконец, на мой взгляд. Она выглядела потрясенной. Я тяжело вздохнул. — Совсем спятила, — сердито проворчал я, а затем сжал ее локти и повел обратно — по тому же пути, по которому и пришел сюда. Ячменные колосья, окружавшие нас, с глухим треском пригибались к земле. Она по-прежнему молчала. Не кричала за то, что я слишком грубо ее тащу, не пыталась сопротивляться. Будто она была не совсем здесь. Я простонал, с отчаянием думая о том, как полезно сейчас было бы уметь задерживать дыхание. Если она сошла с ума, потому что надышалась этим воздухом, меня ожидает та же участь, если мы сейчас же не вернемся под дерево. — Что это? Грейнджер пробормотала неслышно, почти одними губами, но я услышал. — О чем это ты? — нетерпеливо рявкнул я, все же посмотрев на нее. Ее взгляд был устремлен куда-то влево и смотрел далеко от нас. Я остановился и проследил за ее взглядом. В тумане мерцал мягкий свет. Я судорожно сглотнул. Это могло оказаться как ивой, так и очередным ужасом, созданный Комнатой в надежде нас в него втянуть. Я перевел внимательный взгляд на Грейнджер, ожидая, что она скажет что-то определенное. Ее глаза медленно прикрылись, и она плавно покачнулась из одной стороны в другую. Я был вынужден удержать ее, чтобы она не упала. Я раздраженно поджал губы: она становилась совсем беспомощной. — Давай же, — буркнул я, потянув ее в ту сторону, откуда виднелся свет. Даже если это и был очередной кошмар, Комната хотя бы прогнала туман, чтобы прочистить нам дорогу. Это могло оказаться чем угодно. Я был совершенно уверен, что ива находится в другой стороне. Вернее, почти уверен. Ну, хорошо — я понятия не имел. Плотный дым облеплял наши лодыжки, и я крепче сжал локоть Грейнджер. Я не мог допустить, чтобы она сделала в этой промозглой темноте хотя бы один лишний шаг — потому что после этого я, возможно, уже не смог бы ее отыскать. — Мы поднимаемся по холму, — пробормотала Грейнджер. — Нет, не поднимаемся, — ответил я грубовато. — Это поле ровное. И откуда бы не исходил этот свет, это точно не дерево, потому что оно… Я умолк и остановился. Потому что из тумана вдруг выросла ива. И сквозь ее мягкие, висевшие ветви пробивался приглушенный голубоватый свет, прорезанный золотистыми искорками. Так. Отлично. Я подтолкнул ее вперед, отодвигая ветви ногами, и нас обоих тут же обволок удивительно теплый свет и чистый воздух. Крошечные золотистые огоньки поднялись вверх, оттолкнувшись от земли, и медленно закружили вокруг. Грейнджер глубоко втянула ртом воздух и попыталась отстраниться. Я опустил голову, заглядывая в ее лицо. Карие глаза вдруг стали яркими, живыми, и она снова набрала в грудь побольше воздуха. А затем ее брови дернулись, и по бледным щекам потекли слезы. Я растерянно на нее уставился. Темные, блестящие глаза встретились с моими. — Как я сюда попала? — спросила она дрожащим голосом. Я огляделся. — Что ты имеешь в виду? — резко спросил я, хмурясь. — Мы четверть часа пробирались через этот гребаный туман.