Я сгреб в охапку ячменные колосья, вырвал из земли и яростно отшвырнул в сторону, издав раздраженное рычание. С них тут же посыпалась земля. Я со злостью пинал ногами высокие стебли, растаптывал их, пока не остался стоять совершенно один на неутихающем ветре.
И затем увидел, что ячменные колосья снова тянутся к небу с тем же шелестящим и свистящим звуком, принимая такой вид, будто я ничего с ними не сделал.
— Идиотка, — раздраженно проворчал я и, повернув голову в ту сторону, в которой скрылась Гермиона, громко крикнул:
— Ненормальная! Ты и понятия не имеешь, что делаешь! Но это твоя беда, грязнокровка!
Молчание. Мне ответил лишь ветер. И я вдруг поймал себя на мысли, что не дышу, надеясь услышать ответ.
— Грязнокровка. — Я выплюнул это слово еще раз, — лишь для того, чтобы окончательно убедиться, что ответа не последует, — и зашагал прямиком к иве, подальше от этого леса, зияющего своей непроглядной, заглатывающей чернотой. Но постепенно небо надо мной темнело, окрашиваясь в лиловый, что означало скорое наступление ночи. Я тревожно сглотнул. Возможно ли, что станет совсем темно? И, если да, могут ли лесные создания ночью выйти в поле? Я значительно ускорил шаг.
Но ива не становилась ближе. Мой шаг перерос в неспешный бег, но она продолжала стоять там, где и раньше. Или это я стоял на месте? Я припустил и побежал уже по-настоящему, со всей скоростью, на какую был способен. Но, хотя трава и ощутимо хлестала меня по ногам, оставаясь далеко позади, пейзаж впереди меня оставался неподвижен. Я остановился, чтобы восстановить дыхание.
Грудную клетку тут же пронзила колющая боль, отчего ребра болезненно сжались. Я приложил руку к сердцу и нахмурился, дыхание стало отрывистым. Я снова развернулся лицом к лесу и тяжело осел на землю.
Отец бы не стал убивать родителей Грейнджер. Только не так — без повода, без причины. Я решительно покачал головой и стиснул зубы. Он бы не стал. Тетушка Белла… На счет нее я не был уверен. Но мой отец — никогда. Если бы в этой ситуации Грейнджер подчинилась, Отец бы поступил благоразумно. Он бы не убил безоружного человека, каким бы жалким тот ни был.
Мое горло сжалось, а боль в животе скрутила внутренности с новой силой. Я крепко зажмурил глаза.
И он никогда бы не смог никого отравить. Или подсунуть проклятое ожерелье.
Нет, — вдруг раздался голос в левой части мозга. — Он бы попросил своего сына это сделать.
Я сжал левую руку своей правой ладонью, прижимая ее к рукаву и Черной Метке, скрывавшейся под тканью. Снова сглотнул, — и ледяная волна скользнула вниз по моему горлу, проникая в вены.
Для меня убийство родителей Грейнджер было бы бессмысленным — если бы Грейнджер подчинилась моей воле, разумеется. Но имело бы это хоть какое-то значение для моего отца?
В конце концов, он всегда говорил…
…что они лишь магглы.
Магглы, которые на моих глазах противостояли двум сильнейшим Пожирателям Смерти в мире, — беспомощные, безоружные, — чтобы защитить свою дочь.
В то время как мой отец сказал, что отказался бы от меня.
Я тут же дал себе резкую, отрезвляющую пощечину. По лицу мгновенно расползлась жалящая боль.
— Прекрати, — ругал я самого себя. — Приди в чувство! Не по-настоящему, помнишь?
Я сердито нахмурился и опустил локти на колени. В любом случае, сейчас я слишком восхвалял этих магглов. Более вероятно, что они просто оказались недостаточно умны, чтобы понять, что с ними произойдет, и вряд ли могли испытывать настолько глубокие чувства, чтобы действительно чем-то пожертвовать — они просто напоминали собак, охраняющих кость. Они никогда не смогли бы понять, что делало их хуже, неполноценнее, — потому что они являлись неотъемлемой частью того, что сделало их такими. Они и понятия не имели, каково это — быть чистокровным; каким важным всегда считалось продолжать свой род и сохранять магию в семьях волшебников. Они не понимали, что волшебники из семей магглов являются отвратительными, потому что они — лишь случайность, ошибка природы. Даже слово «грязнокровка» скрывало под собой именно такой смысл. В конце концов, как мог кто-либо маггловского происхождения постичь все тонкости подобного оскорбления? Грейнджер никогда не могла, сколько бы раз я ее так ни называл. Это всегда ее злило, но я наслаждался, встречая этот немой выразительный взгляд, лишь доказывающий мне, что она не до конца понимает, что я имею в виду.
Ветер мягко ерошил волосы. Я задрал голову, а потом заглянул в темноту безмолвного леса, прищурившись. От Грейнджер до сих пор не было ни единого звука — ни криков о помощи, ни знаков того, что она нашла дверь.
Но даже если бы она и нашла ее, сказала бы мне?
— К черту все это, — проворчал я, поднимаясь на ноги. Она нашла дверь — вот почему кругом было так тихо. Она выбралась, бросив меня здесь. Я снова пробормотал невнятные ругательства, ногами отбрасывая траву в сторону, и побрел назад, к лесу, снова погружаясь в его темноту.
***
ДРАКО
Лес вокруг обволакивал меня такой же тишиной, что была в ячменное поле, оставшееся далеко позади. Ничего не двигалось — ничего, кроме меня и моей собственной тени. Опустив голову, я продолжал брести, то и дело нервно сжимая и разжимая пальцы правой руки — как бы я хотел, чтобы сейчас при мне была моя волшебная палочка!
Тропинка непрерывно сворачивала и извивалась, и мои мышцы непроизвольно напряглись. Не помню, чтобы она и раньше была такой извилистой…
Мои мысли прервал яркий свет, резко забивший в глаза. Я остановился. Слева от меня, не слишком далеко, находилась очередная дверь. В первую секунду я тревожно попятился назад. Я больше не доверял этой Комнате…
А затем я моргнул. И вдруг осознал, что узнаю ее. Она выглядела в точности, как хогвартская дверь — заостряющаяся кверху, из толстого дерева, обильно украшенная искусной каменной резьбой…
Я свернул с тропинки и зашагал прямиком к двери, почти чувствуя, как губы вот-вот растянутся в радостной улыбке. Это была она. Я нашел ее. И тут же громко фыркнул и укоризненно покачал головой. Эта грязнокровка была еще более гадкой, чем я предполагал — будь я на ее месте, я бы хотя бы крикнул ей, что нашел выход из этого ада.
Достигнув желанной двери, я заглянул внутрь. Странно. Внутри не было ни горевших свечей, ни факелов. Я опустил обе ладони на прохладное дерево и толкнул. Дверь поддалась. Я ухмыльнулся, распахнул ее и вошел…
…в спальню Гриффиндора.
Резко остановившись, я увидел небольшую, круглую комнату, в которой было четыре кровати с балдахином, расставленные полукругом; каждая кровать была завешена воздушным бордовым пологом, рядом покоились чемоданы. Носа достиг отчетливый, резкий запах горящего камина, долетавший из общей гостиной, и приятный аромат, создаваемый специальным заклинанием. Я нервно сглотнул. Неужели я снова оказался в девчачьей комнате?
Я снова повернулся в сторону двери, через которую зашел, по пути пристально осматривая комнату и отчаянно борясь с побуждением поскорее отсюда убраться. И еще — с давящим отчаянием. Потому что теперь за этой дверью висела груда зимних пальто и плащей. Я бессильно вскинул руки.
— Снова через платяной шкаф…
На лестнице вдруг послышались шаги — короткие и стремительные. Я попытался спрятаться за дверь, но оказался недостаточно быстрым. Уже через секунду в комнату вбежала маленькая гриффиндорка, — голова ее была опущена, но было заметно, что по щекам текут слезы. Я в немом замешательстве уставился на нее.
Это была Гермиона.
Она была гораздо ниже, чем сейчас, вместо привычных мягких волн ее лицо обрамляла копна густых, пышных волос; фигура же была еще по-детски угловатой, неоформленной. Но это действительно была она — возможно, так она выглядела на втором курсе обучения в Хогвартсе. Мой взгляд метнулся в сторону, отчаянно пытаясь отыскать место, куда можно было бы спрятаться…
Но тут она прошла прямо мимо меня, едва не задев своим плечом, и даже не заметила. Будто я был невидим.
Я почувствовал, как что-то в животе ухает куда-то вниз. Это была вовсе не нужная дверь. Это был очередной ночной кошмар. И я был невидимым.
Гермиона бросилась на кровать, скидывая с себя мантию и бросая ее на покрывало, из-за чего волосы еще больше стали напоминать стихийное бедствие. А затем, оставшись в одной блузке, галстуке и юбке, стянула с себя туфли и швырнула их прямо на пол. Каждый из них приземлился с громким ударом, заставляя меня вздрогнуть. Она опустилась на пол, крепко обхватила себя за плечи и зарыдала.
На моем лбу тут же пролегли глубокие морщины — я сделал небольшой шаг, наклоняя голову и пытаясь разглядеть ее лицо. Она с яростной настойчивостью вытирала щеки, но уже через секунду ее тело сотрясал новый приступ рыданий. Голос, стучавший где-то в затылке моей головы, приказал перестать таращиться и попытаться выяснить, в чем дело, но он звучал слишком тихо и слишком быстро замолк. Я не был в состоянии пошевелиться.
Гермиона перегнулась через плечо и вытащила из-под своей кровати какую-то коробочку. Когда она повернула голову, я отпрыгнул, создав при этом резкий царапающий звук, и мысленно проклял собственную пугливость. Я все еще стоял возле ее кровати, наполовину скрываемый полупрозрачной тканью полога. Скрываемый. При этой мысли я закатил глаза. Я был невидимым. Но все же…не мог вот просто так стоять перед ней, пока она…
Она открыла маленькую деревянную коробку, достала оттуда лист пергамента, перо и чернила. Поставив чернильницу на пол и открыв ее, она положила лист на коробочку, покоящуюся на ее коленях, обмакнула перо в чернила и начала писать.
— Дорогая мама.
Сердце едва не выпрыгнуло наружу, пробив грудную клетку. Ее голос — вслух — раздавался прямо в моей голове. Но ее рот оставался неподвижен. Я обернулся, обводя комнату пристальным взглядом, но никого не увидел. Очевидно, я слышал то, что она писала. Я прикусил внутреннюю сторону щеки. Это была часть какого-то волшебства…
— Сегодня у меня нашлось немного времени, чтобы ответить на твое письмо, — начала она, и кончик ее пера двигался с такой же бешеной скоростью, с какой слезы лились из ее глаз. — У меня все хорошо, у Гарри и Рона тоже. Только сегодня с Роном случилось несчастье — он сломал свою волшебную палочку, и она выстрелила в него заклинанием, его потом почти целый час рвало слизняками… Не представляю, где он мог научиться этому заклинанию, — возможно, от своих несносных старших братьев. — Она остановилась и вытерла глаза тыльной стороной ладони. Я изумленно поднял бровь и почувствовал, как скручивает желудок. Ох… Я это помнил…
— Возможно, ты спросишь, почему Рон пытался использовать это заклинание, — продолжала она. — Так вот, сегодня гриффиндорская команда по квиддичу немного повздорила с командой Слизерина. У слизеринцев в этом году новый ловец — Драко Малфой. Его отец очень богат и могущественен. Он купил всем метлы новейшей модели, чтобы его сын стал Ловцом. Я им так и сказала. Я сказала им, что в Гриффиндор, по крайней мере, все игроки попадают за свой талант, а не за деньги. Драко Малфой остановился, подошел прямо ко мне и сказал: «Твоего мнения никто не спрашивал, поганая…
Обновлено: 09.04.2026