Том 4 Глава 11 — 11

И вдруг, в этот же самый миг Драко начал задыхаться и жмуриться, а затем резко распахнул глаза. Взгляд Люциуса стал затуманенным, он развернулся и направился вверх по лестнице, с громким стуком касаясь деревянного пола, что означало одно — он оставил своего сына в покое. Губы задрожали, и я прижала пальцы ко рту. — Драко? — выдохнула я. По щекам медленно покатились две слезинки. — Драко, ты в порядке? Драко поднял голову и посмотрел в ту сторону, в которой исчез его отец. Затем поднялся на ноги, чуть пошатываясь и оставляя после себя на полу неровно размазанный кровавый след. Он развернулся и уставился на меня; его кожа была мертвенно бледной, глаза ничего не выражали и часто моргали, в то время как кровь все еще продолжала сочиться из его ран, пропитывая ткань его рубашки. — Драко… Он нетвердым шагом понесся мимо меня к входной двери, открыл ее и выскочил наружу. Меня вдруг резко обдало холодным ветром. Я развернулась и побежала за ним, едва касаясь ногами земли, и, что важно, я снова могла двигаться! Я вытянула руку и коснулась двери, но мне даже не пришлось дергать за ручку. Она была открыта — за ней было небо, усеянное густыми облаками, и морозный воздух, пронизывавший до костей. Драко, пошатываясь, преодолел расстояние в несколько шагов, а потом его ноги подкосились, и он рухнул на землю. Я последовала за ним, погружая ноги в хрустящий гравий, и остановилась в шаге от него, вглядываясь в его лицо. Мог ли он теперь меня видеть? — Драко, — вымолвила я. — Драко Малфой, выслушай меня. Он лишь судорожно и рвано втянул ртом воздух, поморщился и прижал руки к левой стороне туловища. Он зажмурился. Вдруг в моей голове вспыхнула внезапная мысль. Что, если он до сих пор не оправился от всего этого? Что, если он умирает? Что сейчас произошло с его настоящей телесной облочкой в Выручай-комнате? — Драко, послушай! — позвала я, подходя ближе. — Все это не происходит с тобой на самом деле. Помнишь, что ты сказал мне? Это все иллюзия! Все в порядке. Тебе надо только встать, и тогда ты перестанешь истекать кровью. — Я сделала глубокий вдох. — Драко, твои родители… Всего этого не было. Помнишь? Твоя мать любит тебя, она бы никогда… — Слова не желали слетать с губ. Я вдохнула еще раз, пытаясь оформить в слова неясную, ускользающую мысль. — И я знаю, что твой отец не стал бы так с тобой поступать. Он никогда бы не сказал все эти вещи. Он… Он не… — Я запнулась и умолкла. Вот, в чем было все дело. Я оказалась права, хотя и вплоть до этого момента сама об этом не догадывалась. Вот почему все происходившее здесь напоминало кошмар: потому что даже если всего этого не произошло пока, никто не мог гарантировать, что не произойдет никогда. Лишь то, что Люциус Малфой никогда не произносил всего этого вслух, вовсе не означало, что он никогда не думал об этом про себя. И если он никогда не причинял открытый вред свой жене, это не значило, что он никогда не ранил ее сердце. И если он ни разу не сказал своему сыну, как многого от него ждал, это не означало, что сердце Драко не было бы разбито, узнай он, как сильно отец в нем разочарован. У Драко было больше шрамов, чем у Гарри. Разница была лишь в том, что их нельзя было увидеть. — Драко, — выдохнула я, делая еще один небольшой шаг в его сторону. Я не собиралась открывать ему глаза на его семью, рушить его представления. Я лишь хотела, чтобы сейчас его раны затянулись, и он перестал истекать кровью. — Драко Малфой, посмотри на меня. Он выпрямился и с трудом вдохнул еще раз. Повернул голову. И увидел меня. Его бровь дернулась, взгляд прозрачных голубых глаз прояснился. Одинокая слезинка, бриллантом сияя на солнце, скользнула вниз по бледной щеке. Пятна крови на его рубашке исчезли. И ветер снова зашептал, щекоча ячменные колосья вокруг нас. В течение долгой секунды он не сводил с меня глаз, но затем вдруг опустил голову. Я не могла произнести ни слова. Он изучал свои руки, поднятые ладонями кверху, которые теперь были совершенно чисты. Он поднялся. Не глядя на меня, он прошел мимо; его фигуру освещал приглушенный вечерний свет, и с каждым его шагом ячмень вокруг мелодично шелестел. Он снова шел к иве. Сглотнув и вытерев рукой глаза, ощущая, как в сознании все еще не смолкает поток путаных мыслей, я в течение мучительно долгой минуты боролась с собой. А затем стиснула зубы и поспешила за его удаляющейся фигурой. Сумерки все сгущались, а ветер игриво трепал мою одежду и волосы. Далеко впереди я увидела Драко, который отодвинул в сторону длинный полог, созданный ивовыми ветвями, и нырнул внутрь. Я опустила голову и съежилась, обхватывая руками плечи. Становилось холодно. Наконец, я приблизилась к иве, но теперь замешкалась. Изнутри не доносилось ни звука. Я с максимальной осторожностью протянула руку и коснулась прохладных, мягких ивовых ветвей, обильно усыпанных листвой. Я чуть отодвинула их в сторону, и они тихо зашелестели. Наклонившись, я заглянула внутрь. И тут же затаила дыхание. Невысокая, сочно-зеленая мягкая трава пушистым ковром устилала пол того, что по своему виду напоминало комнату. Прямо напротив меня возвышался шишковатый ствол сероватого цвета. Лужайка под ногами была усеяна крошечными белыми цветками в форме звезд, и все внутри этой комнаты освещал глубокий и мягкий, мерцающий голубоватый свет, который не был слишком ярким, но искрился, переливаясь из одного оттенка в другой. Я шагнула внутрь, стараясь делать это как можно бесшумнее. И вдруг в изумлении застыла. Куда бы не ступила моя нога, оттуда мгновенно поднималась волна маленьких невесомых шариков из сияющего золотого света, и, устремляясь вверх, плавно парила по всему пространству. Впереди, в тени изгибающейся крыши, которая начиналась у основания кроны, я вдруг заметила нечто странное, а именно, старинные напольные часы, которые почему-то лежали на земле. Их стрелка не двигалась. Она застыла, указывая ровно на двенадцать. Именно на них сидел Драко, свесив ноги и прижав локти к коленям. Его воротник был измят, верхние пуговицы на рубашке были расстегнуты, непослушные светлые пряди падали на лоб. Я не произнесла ни слова. Подошла к нему, совершенно бесшумно, и постояла секунду, ожидая, что он меня узнает. Но он так и не взглянул на меня. Я опустилась на землю в нескольких шагах от него, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Грудь пронзила ноющая боль. Я перевела на него взгляд. Он покосился в сторону, выражение его лица не изменилось, если только не считать слез, которые сейчас стекали по его бледным, как снег, щекам. Эти капли выглядели словно драгоценные камни — я могла поклясться, что выглядели, — и когда они падали с его подбородка, переливались всеми цветами радуги. А его глаза были наполнены слезами, редкими крупными каплями стекавшими по его лицу, — я никогда прежде не видела таких ослепительных, сияющих голубых глаз. Все в нем сейчас казалось сглаженным, совершенным — даже изогнутая бровь и взъерошенные волосы цвета платины, отдельными прядями прорезавшие бледный лоб. Он моргнул и втянул воздух дрожащим ртом. Тяжело сглотнул и заставил себя повернуть голову в мою сторону, но не выдержал и закрыл глаза, так и не взглянув на меня. Я рвано и глубоко вдохнула, погружая пальцы в сочную, прохладную траву, придвигаясь чуть ближе к нему, но не настолько близко, чтобы касаться. Он чуть склонил голову в мою сторону, и, хотя он все еще не поднимал на меня глаз, я чувствовала, что он знает, что я нахожусь здесь. Я по-прежнему молчала. В течение какого-то времени мы просто сидели, наблюдая за тем, как маленькие сияющие пузырики поднимаются вверх. Я рассматривала его лицо, освещенное этим ярким мерцанием, и что-то в моей груди заныло, тянущей болью растекаясь по венам. Он медленно моргнул, перевел дыхание и негромко произнес: — Прости, что называл тебя грязнокровкой. Мои губы приоткрылись. Он прикрыл глаза и больше не шевелился. Взгляд вдруг подернулся мутной дымкой, и я моргнула, настойчиво ее прогоняя. В течение какого-то времени в горле было совсем сухо, отчего я не могла признести ни слова. Наконец, я быстро сглотнула и озвучила то, что для себя решила еще в тот момент, когда он начал истекать кровью: — Прощаю. Он снова устремил на меня взгляд. Из легких вдруг тут же испарился весь воздух, когда я поймала его взгляд, позволяя этой бездонной голубизне проникнуть глубже. Он снова опустил голову, смотря прямо перед собой, и после этого никто из нас больше ни разу не заговаривал на протяжении всей оставшейся ночи.