Цукияма ушёл, хлопнув дверью театрально — "Gourmet vous attend, monsieur!", оставив после себя шлейф парфюма и напряжение в воздухе Антейку. Хина сжала книгу Кафки, Нисики хмыкнул, протирая стойку быстрее. Канэки встал из-за столика, мысли крутились.
Тоука шагнула от стойки, уши дёрнулись, кулаки сжаты — злость шипела, но забота пробивалась:
— Идиот, ты серьёзно? Этот клоун в шелках чует твой запах за километр. "Дегустация"? Падаль он предлагает. Один не суйся. Пошли вместе, или я сама его тело порву.
Канэки кивнул, уголок рта дёрнулся в саркастичной усмешке — её забота грела сильнее кофе:
— Мне греет душу твои переживания, Тоука-чан. Спасибо, не знаю как я раньше жил без этого чувства.
Тоука вспыхнула — щёки залиты краской, уши прижаты, кулак врезался в его плечо с глухим ударом, но без злости, только маскируя смущение:
— Заткнись, идиот! Не выдумывай, просто Антейку — моя проблема. Переживаний никаких, понял? Ещё слово — укаку в глотку засуню.
Она отвернулась резко. — забота пробилась сквозь шипение, грея обоих. Йошимура хмыкнул мудро за стойкой, разливая кофе.
Смена в Антейку прошла спокойно и обычно, но с той уютной, почти осязаемой теплотой, что цепляет глубже экшена. Кофейный пар клубился под хрустальными лампами, смешиваясь с приглушённым гулом посетителей — студенты шептались над тетрадями, офисные крысы чавкали сэндвичами, не чуя подвала с мешками. Нисики вытирал столы резкими рывками, хромота ушла, но взгляд то и дело цеплялся за дверь — Кими ждала дома, якорь человечности. Хина ушла с книгой Кафки, помахав "братику" робко, её шаги растворились в вечернем гуле улицы.
Тоука бурчала у гриля, нарезая овощи с хирургической яростью — нож мелькал искрами, но порции кофе для Канэки лились чёрными, без сахара, пальцы соприкасались чуть дольше нужного. Йошимура наблюдал из тени, разливая эспрессо мудрым жестом, его тишина грела сильнее слов. Канэки протирал стойку ритмично, кошмары затихли в быте семьи — чавканье Нисики подносом "мяса", фырканье Тоуки на "очкариков", звон чашек. Район за окном темнел неоном, CCG-сирены мелькали вдали, но здесь время текло густо, как свежая кровь: обыденность, пропитанная клыками и теплом стаи.
Вечерний 20-й район пульсировал цветами вывесок и сыростью дождя, стекающего по асфальту чёрными реками. Канэки шагал к улочке за театром, ринкаку шевельнулся в спине — густой, мутировавший после каннибализма , клетки RC жгли вены, как жидкий огонь. Разведка. "Гурмэ" — проверка территории для Антейку. Мясо чистое? CCG нет? Зона наша. Тоука шла рядом, уши напряжены, кулаки в карманах куртки, укаку под кожей дремал, готовый рвануть.
— Зачем мы вообще на это согласились? — бурчала она, шаги резкие, дыхание горячее в холодном воздухе. — Гурман этот воняет деньгами и падалью. Если запахнет жареным, то сразу убегаем, не строй из себя героя.
Канэки дёрнул уголком рта, не отрывая глаз от теней:
— Не волнуйся, Тоука. Мы просто разведаем территорию и на этом все.
Она фыркнула, толкнув плечом — забота сквозь шипение:
— Волноваться? Просто не сдохни. Вместе вернёмся, или я тебя вытащу по кускам. Понял?
Дверь "Гурмэ" пряталась в тени — матовая вывеска, без неона, но внутри гудел голод: ароматы стейков, шёпот клыков за ширмами, стоны из подвалов. Цукияма ждал у входа — костюм белый, бокал "вина" в руке, глаза полыхнули при виде пары.
— Monsieur Канэки! Et mademoiselle кролик! Bienvenue! Ваш аромат... расцвёл каннибализмом. Сюда, приват. — Он щёлкнул пальцами, слуга поднёс костюм: шёлк, белая рубашка, галстук — аристократический маскарад. — Наденьте, для шоу. Фуа-гра из человечины вас ждет.
Канэки переоделся в подсобке — ткань холодила кожу, маска в кармане. Тоука бурчала: "Клоун в шелках". Зал "Гурмэ" раскрылся: хрустальные люстры, столы с парящим мясом (сердца, печень, вырванные лёгкие), гули в смокингах чавкали, официанты таскали подносы. В углу — клетки: люди, бледные, дрожащие, метки цен на шеях, глаза в ужасе. Женщина в одной шептала "помогите", ребёнок в другой скулил.
Падаль. Чистая, гнилая падаль. Канэки замер, кулаки сжались до хруста костей, ринкаку зашевелился под кожей — густой, мутировавший, требуя рвануть сейчас. Ярость взорвалась внутри, как в кошмаре: Это не аристократы. Не клуб гурманов. Ферма. Эти уроды жрут семьи ради "изысков", пока Антейку прячет своих. Женщина — как мать в больнице, цепи вместо клеток. Ребёнок — эхо одиночества, что жрало меня годами. Убить. Всех. Ринкаку в глотки, мясо на стены, Цукияму — первым. Глаз полыхнулся красным , дыхание сбилось, вкус металла страха из клеток бил в ноздри — не голод, ненависть. Нужно терпеть, я тут для разведки...
Тоука сжала его руку под столом — крепко, тепло ладони пробилось сквозь ярость, укаку шевельнулся в её спине солидарно. Она наклонилась ближе, шёпот бодрый, с искрой стали:
— Держись, Кен. Вижу твои глаза — рвёт внутри, как меня. Не сейчас. Разведаем, потом разнесём эту помойк. Ты теперь не один, идиот. Нам нужно вернуться целыми, иначе в этом нет смысла.
Ярость утихла до тлеющего угля — её хватка и слова сталью держали, как кофе утром. Канэки выдохнул, сжав пальцы в ответ:
Цукияма налил "вино", глаза блестели:
— Дегустация! Ваш Ринкаку... мутировал. Расскажите вкус кошмаров?
Канэки отказался отпить. Тоука сидела напряжённо, вилка в кулаке. Цукияма наклонился, игла блеснула в рукаве — укол в шею, мир поплыл. Яд? RC-слабитель? Силы утекли, ринкаку онемел, ноги подкосились. Последнее что он услышал это крик Тоуки.
Флешбэк. Больница — бинты на запястьях, капельницы жгут вены, врачи в масках: "Хронический случай, тело гниёт". Он лежал, жрал книгу глазами, тело предавало, одиночество рвало: ничего не могу. Голоса: "Сдохни тихо". Цепи звенели, книга падала из слабых рук — беспомощность, хуже смерти.
Канэки очнулся медленно, веки дрожали под слепящим светом софитов — круглые лампы над ареной резали глаза, как хирургические, отбрасывая жёлтые блики на потёртый бетон амфитеатра. Голова гудела ядом, рот сухой, мышцы онемели, ринкаку шевельнулся в спине вяло, густой, но спутанный, словно в смоле кошмара. Воздух пропитался ареной — пот гулей, страх из клеток по краям, гул толпы элиты 20-го района: блондинки шипели в ложах, аристократы чавкали закусками из человеческих пальцев, жирные гули топали в ритме голода. Клетки вдоль стен — тени людей, всхлипы, цепи звенели тихо, эхом больницы.
Цукияма на балконе возвел руки, софиты выхватили его силуэт — смокинг белый как сам день, волосы волной, микрофон сверкнул золотом под жёлтым светом люстр. Толпа затихла
Mes amis! — пропел он театрально, голос эхом по амфитеатру, глаза полыхнули красным экстазом. — Сегодняшняя изюминка — не просто гуль, а полукровка! Полугуль-каннибал, mes chers! RC-клетки усилены жором своих же — мутировавшие, густые, как эликсир богов! Разум цел, без безумия! Смотрите: ринкаку-щупальца, пропитанные силой, вкус кошмаров в каждой венке! Против него — сыночек мамочки, монстр с панцирем из плоти! Кто сломается? Bon appétit!
Толпа взревела — аплодисменты смешались с рыком, ставки полетели: "Полукровка! 10к на мамочку!
Тоука в клетке у стены — укаку прижат, глаза в ярости: "Канеки беги, нужно сообщить в Антейку, оставь меня тут!" Канэки встал, мышцы горели, но воля стержень: Не уйду отсюда один. Противник вышел — здоровяк 2.5м, жирный, кулаки как молоты, рык: "Мамочка сказала раздавить!"
Бой вспыхнул без кагуне — Канэки стоял голыми кулаками, яд ещё гасил ринкаку, но тело горело, закалённым цепями больницы. Здоровяк ринулся — кулак-молот врезал в плечо, кости треснули с хрустом, мясо разорвано до локтя, кровь хлынула горячей струёй. Реген зашипел медленно, яд тормозил, но Канэки не дрогнул — шаг в сторону, контрудар: кулак врезался в жирный бок здоровяка, рёбра хрустнули как сухие ветки, кишки полезли петлями под кожу. Толпа ахнула, софиты выхватили алый блеск.
Подвал Антейку, тусклая лампа качалась, Ёмо напротив — его кулаки молоты. "Слабак! Кулаки — основа, Канеки. Кагуне для ленивых. Бей точнее, терпи боль. Первый удар Ёмо — рёбра хрустнули, Канэки упал, но встал: "Ещё". Ёмо хмыкнул. "В тебя есть стержень"
—СЛАБАК! РАЗДАВЛЮ ЗА МАМОМЧКУ! — заревел гигант, панцирь сомкнулся щитами из плоти, кулак молотом в челюсть Канэки — зубы сломаны, скула вмятина, кровь брызнула артерией на бетон. Канэки сплюнул красным, мысли сталь: Терпи. Терпи. Терпи. Нельзя сейчас вырубаться Он рванул вперёд, игнорируя боль — апперкот в челюсть здоровяка, кость треснула, голова мотнулась; локоть в солнечное сплетение — воздух вышибло хрипом, панцирь дал трещину. Толпа замерла, Цукияма на балконе всплеснул: "Magnifique!"
Здоровяк взмахнул руками — но Канэки нырнул под удар, схватил за горло стальной хваткой, пальцы впились в трахею, сдавливая хрящи. Гигант дёрнулся, кулаки молотили по рёбрам Канэки — треск, кровь изо рта, но хватка не ослабла. Колено в пах — сухожилия лопнули, здоровяк рухнул на колени, глаза вылезли из орбит. Канэки прыгнул сверху, кулак в висок — череп треснул с мокрым звуком, мозг брызнул серым под софитами. Без шансов. Клыки в шею — артерия лопнула фонтаном, мясо бедра оторвано чавканьем при всех, RC влилось потоком, регенерация взревела, яд вытеснен. Глаз полыхнул красным. Адреналин зашкаливал.
Гули в ложах замерли в шоке — легенда родилась, шёпот полз по амфитеатру: "Полукровка... Одноглазый... кулаками?!" Канэки рванул к клетке Тоуки, разорвал прутья голыми руками — металл согнулся с визгом, искры брызнули под софитами, пальцы в крови.
Тоука вывалилась, ослабленная ядом — ноги подкосились, но глаза полыхнули сталью. Она вцепилась в его плечо, рык сквозь зубы:
— Идиот! Я же сказала бежать, зачем ты опять рискуешь ради меня?
Канэки подхватил её под локоть, циничная усмешка мелькнула.— Как бы я мог тебя бросить, Тоука-чан.
Толпа очнулась: гули-элита хлынули на арену — укаку-стрелы свистнули, бикаку-хлысты полоснули воздух. Официанты Цукиямы с ножами, слуги в смокингах клыками — 20 рыл, голодные, но Канэки рванул вперёд.
Первый гуль прыгнул — крылья-лезвия над головой. Канэки толкнул Тоуку в сторону, кулак врезался в грудь: рёбра лопнули как спички, сердце пробито насквозь, тело отлетело к ложам с хрустом. Толпа ахнула. Тоука ожила — укол адреналина: кагуне рванулось слабо, первый выстрел снёс голову суке, розовые лепестки плоти брызнули на бетон.
— Держись сзади, кролик! — рыкнул Канэки, прорываясь сквозь стаю. Хлыст хлестнул по спине — кожа разорвана, позвоночник оголён, но он схватил хлыст рукой, дёрнул — гуль полетел лицом в пол, челюсть в кашу. Локоть в висок второго — череп треснул, мозг серый под софитами.
Тоука фыркнула сквозь боль, кагуне пробил двоих — крылья-клинки вспороли животы, кишки петлями на арену:
— Не командуй! Я прикрою!
Хаос: кровь заливала бетон лужами, софиты мигали красным, Цукияма на балконе аплодировал: "Delizioso! Браво!" 10 гулей осталось — окружили, клыки блестели. Канэки схватил Тоуку за талию, рывок сквозь брешь: кулак в лицо последнему — глаз вытек, тело рухнуло. Выход — дверь в 15м, сирены CCG вдали.
Прорвались, плечом вынесли створки — ночь Токио встретила неоном и ливнем, смывающим кровь с лиц. Тоука хромала, опираясь на Канэки, её кагуне втянулся вяло, но ухмылка пробилась сквозь яд: "Мы живы. Вернулись целыми". Канэки кивнул, регенерация жрала остатки боли.
Нисики выскочил из тени в бешенстве: кагуне хлещет воздух, глаза полыхают красным, кулаки в крови слуг Цукиямы. "Кими! Суки гурмана утащили мою женщину! Моя территория!" — рёв Нисики эхом по улочке, клыки блестят под неоном.
Обновлено: 23.01.2026