Вернувшись домой, Мана всё время только и делал, что спал. Пёнхва охотно уступила ему свою маленькую, мягкую кровать, которой сама почти не пользовалась.
Прошёл день, лихорадка спала, но Мана не спешил вставать. Он лишь на мгновение открывал глаза и тут же снова их закрывал. Он не хотел возвращаться в реальность, как это часто бывает с людьми, пережившими тяжёлое потрясение.
Пёнхва не говорила ему «вставай», «взбодрись» или «тебе нужно поесть»... Она знала, что не сильна в подобного рода утешениях. И неудивительно, ведь она сама никогда их не получала.
Пока Мана был заперт в своём тесном и тёмном мире, Пёнхва, не знавшая сна, в безупречном наряде завтракала, варила ему кашу, поливала грядки с травами или разбирала заранее собранный урожай.
Когда наступали сумерки, она снова заходила в комнату Маны. Она убирала нетронутую тарелку с остывшей кашей и ставила на стол новую, от которой шёл пар.
Всё это время Мана лежал под одеялом без единого движения. Пёнхва молча наблюдала за ним, желала спокойной ночи и выходила в гостиную. Там она занимала себя мелкими делами, чтобы скоротать время до рассвета.
Так проходил день за днём. Если не считать мелких перемен, её жизнь текла своим чередом. Мана по-прежнему не выходил из комнаты, а Пёнхва занималась привычной работой. В какой-то момент она даже поймала себя на глупой мысли: «А что, если я совсем забуду о Мане?»
Но чьё-то присутствие невозможно забыть окончательно.
Шёл третий день. Когда солнце село, Пёнхва, как обычно, открыла дверь в комнату Маны. В руках она держала миску с тёплой кашей. Увидев на столе тарелку, содержимое которой ничуть не уменьшилось, она с беспокойством посмотрела на юношу.
«Может, уже стоит накормить его силой? Не знаю, сколько монстры могут обходиться без еды».
Пока Пёнхва предавалась раздумьям...
— Кх... — тело Маны внезапно содрогнулось.
Вздрогнув от неожиданности, Пёнхва поставила миску и подошла к нему. Она присела на край кровати и откинула одеяло — его лицо исказилось от боли.
— Не... не надо... — пробормотал он.
Его губы побледнели, он дрожал всем телом, хотя глаза были плотно зажмурены. Казалось, ему снится кошмар. Пёнхва наклонилась и мягко коснулась его плеча.
— Мана?
Она слегка встряхнула его. Из уголков его глаз потекли слёзы, но он не просыпался. Он был словно человек, ушедший слишком далеко. Растерявшись, Пёнхва даже не подумала о том, чтобы ударить его по щекам или облить водой, как это часто делают в драмах.
В этот момент Мана беспощадно полоснул ногтями по своей шее. Увидев кровь на его белой коже, Пёнхва инстинктивно перехватила его дрожащую руку. Его ладонь была холодной, как у мертвеца. Пёнхва сжала его маленькую руку в своих ладонях.
— Мана, — прошептала она. — Всё хорошо. Всё будет хорошо. Всё.
Она произнесла слова, которые были ей привычнее всего, но которые сама она почти никогда не слышала.
Пёнхва почувствовала, как дрожь в руке Маны постепенно утихает. Он не проснулся, но, похоже, кошмар отступил.
«Фух. Напугал». — Пёнхва тихо вздохнула. Глядя на его лицо, испачканное потом и слезами, она почувствовала жалость. Неужели, пока её не было в комнате, этот мальчик вот так в одиночку блуждал в своих кошмарах?
«Я была слишком беспечна».
Она думала, что ему станет лучше, если он просто поспит. Так же, как становилось ей.
Пёнхва попыталась убрать руки, чтобы поправить одеяло, которое сползло, пока Мана ворочался. Но стоило ей потянуть ладонь, как маленькая ручка крепко вцепилась в неё. Их пальцы переплелись.
— ...Мана?
Глаза, светящиеся синевой даже в темноте, молча смотрели на неё. В них читалось помутнение от полусна. Понимая, что он ещё не до конца пришёл в себя, Пёнхва мягко сказала:
— Спи дальше.
— ...Ты... — пробормотал Мана. Заметив, как шевельнулись его маленькие губы, всё ещё сохранившие синеватый оттенок, Пёнхва невольно склонилась ближе.
— ...Приятно пахнешь.
Затем он медленно моргнул и закрыл глаза.
«Приятно пахну?»
Пёнхва в недоумении склонила голову, глядя на спящего Ману. Если от неё чем и пахло, так это только лекарственными травами.
«И это приятный запах?»
Если только у него не какое-то особенное обоняние, это было невозможно. К тому же травы, которые она разбирала сегодня, были далеки от понятия «приятный аромат».
— Всё ещё болен? — пробормотала она и коснулась его лба, но жара не было. Напротив, лоб был влажным от пота и казался прохладным. Пёнхва посмотрела на свою руку, которую он всё ещё удерживал. Маленькая ладонь отчаянно цеплялась за неё.
Конечно, Пёнхва могла бы легко высвободиться, приложив лишь каплю усилий.
Но она этого не сделала.
Вместо этого Пёнхва свободной рукой вытерла слёзы Маны. Поглаживая большим пальцем его покрасневшие веки, она вдруг вспомнила лицо мужчины, похороненное глубоко в памяти.
«Почему вы заставили меня познать любовь?»
Он тоже плакал. Но Пёнхва не могла ни вытереть его слёзы, ни утешить, сказав, что всё в порядке. Эти слёзы пролились из-за неё, поэтому она лишь беспомощно смотрела на него.
«Я лишь хотела, чтобы ты был счастлив».
На неё устремился холодный взгляд, пронзающий насквозь Пёнхву, которая пыталась защититься подобными оправданиями.
«И потому я несчастен. Я не могу вынести собственного ничтожества, задыхаясь от привязанности, которую вы бросили мне так невзначай. Всё, что когда-то казалось сладким, теперь горчит сильнее любого яда. Если это страдание — не ваш грех, то, должно быть, это мой грех — то, что я полюбил вас. Моя Пион, что может дарить любовь, но не может её принять; та, что находится здесь, но её нет; та, что любит всех, но не любит никого».
«...Хосу».
«Прошу, не смейте быть ни с кем доброй. Не позволяйте кому-то другому повторить этот грех».
Это лицо, шептавшее проклятия и заклинавшее её вспоминать о нём каждый раз, когда она захочет проявить доброту, Пёнхва помнила отчётливее, чем события вчерашнего дня.
Бывают люди, от которых убегаешь, но которых никогда не сможешь забыть. Если называть это сожалением, то жизнь Пёнхвы состояла из сожалений. От самых крошечных до огромных, заполняющих всё её существо.
Однако...
Кончики её пальцев снова коснулись век Маны.
— Прости, Хосу.
Я не умею жить, бросая плачущего ребёнка.
Я не могла бы так жить.
Пёнхва вытерла остатки влаги с его глаз. Глядя на его покрасневшие веки, она легла рядом. Кровать была небольшой, но Мана был таким миниатюрным, что места хватило обоим.
Она не привыкла спать с кем-то вдвоём, но всё равно вряд ли смогла бы уснуть. Без чая из цветов Ральф Пёнхва не могла уснуть. Но, боясь того, что лезет в голову, стоит лишь открыть глаза, она их закрыла.
«Завтра многое изменится».
Так она думала.
Когда Мана открыл глаза, первым, что он увидел, была Пёнхва, которая лежала рядом и смотрела на него. Встретившись с её кристально чистым взглядом, Мана оглушительно закричал.
— А-а-а-а!
Он попытался отпрянуть и чуть не свалился с кровати. К счастью, Пёнхва с молниеносной реакцией подхватила его за талию и вернула на место. Мана вздрогнул даже от этого легкого прикосновения и отпрянул.
«А вчера ведь вцепился и не отпускал».
Пока Пёнхва посмеивалась про себя, Мана, ощетинившись, словно кот, настороженно уставился на неё.
— Т-ты... почему ты здесь...?
— Хорошо спалось? — поинтересовалась она.
От её беззаботного тона у Маны был такой вид, будто его только что огрели чем-то тяжелым. Проигнорировав это выражение лица, Пёнхва поднялась с кровати.
— Вставай. Ты ведь до сих пор ничего не ел.
Услышав этот добрый голос, Мана подумал, что всё ещё спит.
После того случая с похищением Мана был не в себе. Стоило ему открыть или закрыть глаза — вокруг была лишь тьма, и он не мог отличить реальность от кошмара. На мгновение он приходил в сознание, но тут же снова проваливался в пучину дурных снов. Он даже не мог понять, сколько прошло времени.
Чужие руки, голоса, взгляды — всё это тянуло его на самое дно. Он хотел бежать, но из-за ошейника на шее мог лишь молить о пощаде. На самом деле Мана думал, что уже умер. Ведь если это не ад, то что же тогда?
«Почему это происходит именно со мной?»
В ответ на его крики они говорили, что он сам во всём виноват. Что это он их соблазнил, и что он слишком слаб, чтобы кто угодно мог делать с ним всё, что захочет.
...И они были правы.
— Мана.
Услышав своё имя, Мана очнулся. Девушка пристально смотрела на него.
— Умоешься? Ванная там.
Мана тупо смотрел вслед уходящей девушке. Она удалялась совершенно спокойно, без тени сомнения.
Когда она ушла, Мана почувствовал, как аромат, заполнявший комнату, постепенно рассеивается. Этот запах казался ему знакомым. Будто он чувствовал его во сне... Глупо, конечно, чувствовать запахи в сновидениях, но почему-то ему казалось именно так. Более того... ему было жаль, что этот аромат исчезает.
— Ха... — Мана издал то ли вздох, то ли смешок и поднялся. Впервые за несколько дней его разум был ясен.
Как бы то ни было, он был жив. До сих пор.
Обновлено: 04.04.2026