«Когда умирает грешник, он отправляется в Хельхейм, где Страж карает его вечным проклятием.
Когда умирает человек, он возвращается в землю, где Матерь Антурия творит из его костей новую жизнь.
Когда умирает герой, он восходит в Чертог Героев, дабы ждать там перерождения.»
— Учение Уида
Аленд и Тальберон гнали сквозь ночь во весь опор, насколько позволяли путаница подлеска и деревья с побелевшими верхушками, держась, где удавалось, едва приметных троп и не теряя Бракенбург по правую руку. Давненько Аленд не скакал так яростно. Вскоре заныло всё тело — не только мышцы, заброшенные за годы, но и несколько таких, о которых он и не подозревал. Хуже всего было с внутренней стороны бёдер и в животе, хотя боль в животе шла не столько от скачки, сколько от ножевой раны.
— Тальберон! — крикнул Аленд. Слова потонули в свисте ветра и дробном перестуке копыт о землю и снег. Он стиснул зубы и позвал снова, громче: — Тальберон!
На этот раз друид услышал и натянул поводья, остановив коня. Аленд выдохнул и тоже сбавил ход. Деревья покачивались вокруг, а Бракенбург тихо струился на восток, выписывая петли по пути из долины.
— Мы скачем с самых сумерек, — выдохнул он. Бёдра и поясница горели при каждом толчке. — Не пора ли встать на ночлег?
— Чем скорее мы отсюда выберемся, тем лучше, — ответил Тальберон. Лицо его скрывала тень капюшона. — Надо пользоваться лунным светом, пока есть возможность.
Он снова взялся за поводья, но Аленд перехватил его за руку. — Мне нужен отдых, — сказал он.
Тальберон запел, и в воздухе вспыхнул огненный шар, залив лицо Аленда красным светом. Оно было осунувшимся и измождённым, белым и бескровным, как кость, с бисеринами холодного пота на лбу. Он держался за живот, морщась от боли.
— Матерь Антурия, — выругался Тальберон, откидывая капюшон. — Покажи рану.
Аленд отнял руку. По влажной белизне повязки расползалось тёмное, безобразное пятно. Тальберон погасил пламя и спешился.
— Тогда встанем здесь, — сказал он. — Быстро ехать всё равно не выйдет, пока твоя рана не затянется.
— Неужели ты ничем не можешь ускорить заживление? — спросил Аленд. — Как с Натом и моим сыном? — Он сполз с коня медленно, по-стариковски, и поморщился, когда ноги коснулись земли. Даже малейшее движение прошивало плоть вспышками боли.
— Увы, нет. Снадобье, чтобы снова унять кровь, я приготовить могу, но рана раскроется, если будем гнать слишком сильно. — Друид подошёл к большой ели и приложил ладонь к стволу. Закрыв глаза, он снова запел, тихо, словно выманивая дерево из глубокого сна. Ель скрипнула, застонала, и одна из её ветвей переломилась в пяти местах, упав на землю охапкой ровно нарезанных палок. Он пропел ещё одно слово, на этот раз резкое, — и затеплился небольшой костёр.
— Оставайся здесь, — распорядился он. — Пойду посмотрю, что найдётся. Будем надеяться, поблизости отыщется, из чего сготовить что-нибудь для раны.
Аленд добрёл до костра и сел с преувеличенной осторожностью. Подобрав ноги, он протянул руки к огню, наслаждаясь теплом, что накатывало на него тяжёлыми волнами. Тальберон отвёл лошадей в сторону и привязал их к другому дереву, где они фыркали и отмахивались хвостами от мотыльков.
— Я скоро вернусь, — сказал он. Он запахнул плащ, окутавшись красками деревьев и листвы. Аленд моргнул — и, открыв глаза, не увидел друида. На его месте оказался воробей, легко опустившийся наземь. Он оттолкнулся и взмыл в небо вихрем бурого и серого.
Аленд выдохнул и покрутил кольцо на большом пальце. За последние несколько дней случилось слишком многое — с лихвой хватило бы, чтобы расплатиться за все дарованные ему годы покоя. Шестнадцать лет он был свободен от обязанностей Королевского Клинка — и вот возвращался к ним. Должно быть, он всё это время знал, что этот день настанет, пусть и не отдавал себе в том отчёта. Недаром же он старался не растерять всё, чему обучился, и даже передал это сыну.
Он до сих пор помнил лицо Эйна, когда тот узнал правду, — удивление и отчаяние, растерянность мальчишки, нет, мужчины, который обнаружил, что вся его жизнь стоит на лжи. Аленд собирался хранить тайну происхождения сына ещё какое-то время, но его вынудили. Ему следовало предвидеть это с той самой минуты, как он увидел тех волков, лежащих мёртвыми в снегу.
Тогда он не придал этому значения. Всю ответственность он мысленно свалил на брата, Эдрика, — а теперь она нахлынула обратно, обрушившись на него, как белые воды рек, бегущих по долине. Они с Циннамин были последними из Торенов — как раз тогда, когда Фэнгард нуждался в них больше всего.
Но он ни за что не позволит ей узнать. Нет — она вырастет славной девушкой, влюбится в какого-нибудь пригожего фермера, выйдет за него, родит ему пару сыновей, а после до конца дней заживёт хозяйкой в Фелхейвене. Если повезёт, имя Торенов сотрётся, обратившись в легенду, и его больше никогда не призовут на службу Верховному Королю. Ему оставалось лишь исполнить последний долг Королевского Клинка — ради самого мира, — и всё кончится. Так он надеялся, но чувствовал, что гладко всё не пойдёт.
Аленд вынул из ножен клинок брата и поднёс его к костру, прочертив в воздухе горизонтальную полосу. В животе вспыхнула боль, и он выронил меч.
— На твоём месте я бы этого не делал. — Послышался шелест крыльев, и вот уже Тальберон стоял рядом, распахнув плащ. Друид выдернул из бороды серое пёрышко и сел. — Ничего путного я не нашёл, — сказал он с лёгким раздражением. — Долину обобрали подчистую. Похоже, придётся тебе терпеть боль, Дезертир.
— Если хочешь, чтобы я добрался до Алдорана живым, поедешь медленнее, — пробормотал Аленд.
Тальберон пожал плечами. — Это можно. Только помни: реликты всё ещё бродят поблизости. Я видел их стаю у гор на севере, хотя нашего следа они, похоже, ещё не учуяли. Думаю, рано или поздно мы с ними столкнёмся. А когда столкнёмся — ты ведь хочешь, чтобы это случилось подальше от твоей деревни?
Аленд не ответил. Тальберон достал из-под одежд книгу с замком в форме воробья и принялся писать.
— Что эта твоя книга говорит о Спящих Близнецах? — спросил Аленд.
Тальберон оторвался от своих каракулей. — Ничего примечательного, — сказал он. — Последняя запись сделана ещё в Эпоху Героев. Друид, что её вёл, почти ничего не отметил. Видно, место сочли недостаточно важным. — Он почесал бороду тыльным концом пера. — Удачное селение ты выбрал, чтобы спрятаться, Дезертир. Как ты вообще на него набрёл?
Аленд уставился на ринегольдовый клинок. — Мне рассказала о нём Рея, — сказал он. — Она тогда даже не знала, кто я, — только то, что мне нужно место, где можно исчезнуть. — Он тепло улыбнулся. С возвращения он почти не побыл с женой. Ему хотелось бы задержаться подольше — вдвоём в кузнице, наслаждаясь обществом друг друга, пока дети заняты своими делами. Он гадал, чем сейчас занята Рея: верно, укладывает Циннамин спать или прибирается в доме. Улыбка его померкла при воспоминании о ссоре, что вышла у них на рассвете после нападения.
«Это будет в последний раз, — пообещал он себе. — К чёрту Фэнгард.»
— Стало быть, она знает, кто ты? — допытывался Тальберон.
— Знает. — Аленд вложил ринегольдовый клинок в ножны и взглянул на друида. — Скажи мне правду, друид. Когда всё это закончится, Аэдон и впрямь так просто меня отпустит?
Тальберон перестал писать и уставился в страницу. Затем отложил перо и вздохнул.
— Казнить тебя он точно не станет, — сказал он. — Народу не понравится казнь Героя Фэнгарда. Он, может, и позволит тебе вернуться в Фелхейвен — но тогда деревня и твоя семья окажутся у него на виду. Сейчас они не знают, что она вообще существует. Вернее, знают, но она так ничтожна, что её всё равно что нет. Если им станет известно, что ты там живёшь, у них появится повод приглядывать за ней, а это означает подати и постоянные наезды. С одной стороны — больше торговли и приезжих. С другой — она перестанет быть тем «тихим убежищем», каким остаётся теперь.
— А что с моей дочерью?
Тальберон закрыл книгу и защёлкнул замок. Убрав её в один из карманов одеяния, он откинулся назад, глядя в огонь.
— Не стану лгать. Скорее всего, он призовёт её в Королевские Клинки.
Аленд закрыл глаза. — Так я и думал. — «Ей придётся пройти через всё то же, что прошли мы с Эдриком». — Тяжёлый выбор: либо это, либо дать миру сгореть.
Тальберон кивнул. — Так уж всё устроено. Хотя мир, пожалуй, сгорит в любом случае.
* * *
Эйн снова очутился в горящей деревне, вдыхая мерзкий смрад крови и дыма. Он лился в лёгкие, густой и удушливый, разъедал глаза, лишал чувств. Эйн вслепую шарил по земле в поисках меча, но не находил ничего. Дым рассеялся, и он наткнулся на костяной клинок Кровогривого вместе с отсечённой львиной головой. Отпрянув с криком ужаса, он обернулся — и увидел мёртвое тело Мастера Дамута, голову которого с остатками шеи соединял единственный лоскут кожи. Рядом лежал труп Хозяйки, и трупы стольких других — Мэйзи и Каурин, Кот, мэр с женой, Аленд и Рея… Бран, Эвейн, Циннамин…
Кровь, кровь, столько крови, что в глазах побагровело. Кровь волков, кровь овец, кровь Воргалов, кровь королей… вспышка ринегольда и золотых колец… кишки Эйнара на снегу, исполинский волк и трёхкрылый ворон… зарницы вдалеке, рокот туч…
А потом — тихий шорох дождя, чистый и резкий, утешительная тьма и голос. Голос пел ему — слов он не мог ни понять, ни запомнить, но они успокаивали и убаюкивали его. Дыхание выровнялось, раскаты грома в ушах стихли. Когда песня подходила к концу, ему почудилось, будто он что-то расслышал.
«…поёт лишь одному ему.»
Он открыл глаза навстречу серому небу и мягкому покачиванию каравана. Было утро, они ехали. Эйн приподнялся и посмотрел на проплывающие мимо деревья — тонкие сосны и звонкие ели качались, точно высокий камыш в снежной реке. Эвейн сидела впереди рядом с Ареном, её укоротившиеся волосы свободно падали на плечи. Со спины он едва узнал её.
— Ветер повсюду вокруг нас, — говорил Арен, широко и плавно поводя руками. — Ветер — это судьба. Его не увидеть, но мы чувствуем его прикосновение. Чувствуем, когда он дует в лицо, когда подталкивает в спину. Заблудившись, мы прислушиваемся к Ветру. Порой он шепчет в ответ. Порой ревёт. А порой молчит — и тогда мы толкуем его, как нам вздумается.
— Поэтому вы зовёте Мастера Герода Слушающим? — спросила Эвейн, ловившая каждое его слово. — Потому что он слушает ветер?
Арен кивнул. — Иногда отец слышит то, чего не слышат другие. И иногда это сбывается. Таков знак Слушающего, знак вождя. Не сомневаюсь, что именно ветер привёл нас к вашей деревне.
— А Заблудшие? Что это значит?
— Ровно то, как и звучит, — сказал Арен. — Те, кто слеп и глух к ветру, бредут на ощупь в поисках пути. Иногда находят дорогу, иногда нет. Это и есть Заблудшие. Ветер мало чем способен им помочь.
Рядом Эйн услышал тихий смешок. Неподалёку сидел Гаракс, небрежно облокотившись на борт повозки. Выглядел он бодро, словно только что поднялся с собственной постели дома, а не с холодных жёстких досок телеги под колючим шерстяным одеялом.
— Утро доброе, — сказал он, сверкнув зубастой улыбкой. — Похоже, ты хорошо выспался.
— О да, выспался — лучше некуда, — пробормотал Эйн. У него было смутное чувство, что он единственный, кто как раз не выспался.
— Не бери в голову, — сказал ему Гаракс. — Дурные сны после такой ночи — дело обычное. Через несколько дней полегчает.
Эйн подавил зевок и огляделся. — Ты знаешь, где мы?
Пейзаж уже давно не менялся — с тех пор как Фелхейвен и пики-близнецы остались далеко за кромкой леса. Гаракс пожал плечами.
— Всё ещё в Спящих Близнецах, — сказал он. — Герод говорит, выберемся ещё дня через три.
— Три? — воскликнул Эйн. — Мы ни за что не нагоним отца к тому времени. — «Как мне его звать — отцом или Алендом?»
— Я бы не был так уверен, — сказитель потёр культёй о бороду. — Мы, может, и едем большой, медлительной ватагой, зато твой отец ранен. Сомневаюсь, что он сумел бы гнать во весь опор, даже если бы захотел. Не думаю, что мы хоть сколько-нибудь от него отстанем. — Он отхлебнул из фляги, висевшей на шее, и протянул её Эйну. — Будешь?
— Что это?
— Вино. — Гаракс подмигнул. — Стащил у Кота.
Эйн вздохнул. — Слишком рано с утра для выпивки, — сказал он, но всё же взял флягу.
Они громыхали через лес ровным ходом, останавливаясь каждые несколько часов, чтобы дать отдых лошадям и размять ноги. У Уидлингов было без счёта способов скоротать время — они сочиняли песни и пьесы, оттачивали номера и игру на инструментах, сидели в кружках за шумной болтовнёй и, разумеется, играли в игры. Некоторые Эйн узнавал — ему доводилось играть в «Три Короля» в Спящих Близнецах, хоть и никогда такой красивой колодой, а в «Захват» можно было играть всего-навсего горсткой камешков да листком бумаги.
Вскоре после скудного обеда актёр по имени Бэрд затеял с тремя другими игру в «Чертог Героев», высыпав полный кошель фигурок размером с монету на сетку клеток, начерченную на перевёрнутом ящике. Фигурки были вырезаны из дерева, да так тонко, что Эйн различал складки на их одеждах и морщины на лицах.
— Они изумительны, — сказал он, подняв одну. Это был рослый, широкоплечий мужчина с обнажённой грудью и спутанными, как водоросли, волосами. Эйн узнал Бракенбурга — одного из легендарных близнецов долины.
— Это моя работа. — В стороне сидела пожилая актриса с деревянным бруском и ножом в руках. Она рассеянно строгала дерево, смахивая стружку с борта каравана, не сводя глаз с игры. Эйн не сразу вспомнил, кто она.
— Я играл в это в своё время, — сказал Гаракс, вглядываясь в доску. Актёры разобрали по фигурке, а остальные ссыпали обратно в кошель. — Хотя героев теперь куда больше, чем тогда.
— «Чертог Героев» — игра, что вечно растёт, — отозвалась Мерет. — Но мне это на руку. Значит, работа есть всегда, особенно в городах, где игра в чести. Ты бы удивился, сколько монет можно выручить за такой набор на рынке.
— А как в неё играют? — спросил Эйн. — Похоже, занятно.
— Чего бы тебе не сыграть с нами пару кругов? — предложил один из актёров. — Возьмём пятого.
Оказалось, «Чертог Героев» был ещё одним способом, которым Уидлинги помогали себе заучивать предания. В игре насчитывалось больше сотни героев, каждый — собственноручно вырезанный Мерет, со своими умениями, способными переломить ход партии. Играли костями, пером и бумагой, и всё сводилось к беспощадной схватке между игроками за то, чтобы остаться на доске последним. Эйн с головой ушёл в игру и не заметил, как солнце склонилось низко к горизонту.
— К завтрашнему дню у меня будут готовы три новых героя, — сказала Мерет, когда они убирали игру. — Герои Фелхейвена. Хотя сомневаюсь, что в городских тавернах нам позволят ими играть. Там не жалуют деревенских героев.
Фигурка Эйна была выше и мускулистее его самого. К тому же она держала два пылающих меча. Уидлинги дружно посмеялись и перешли к другим делам.
Когда они встали и разбили лагерь на ночь, Эйн оказался один в повозке. Свесив ноги через борт, он достал шкатулку чёрного дерева, что дала ему Рея, и принялся вертеть её в руках. Он и сам не знал, чего ждёт. Шкатулка не откроется по волшебству оттого лишь, что он на неё смотрит, — и всё же он не мог перестать глядеть на неё и вслушиваться, гадая, что она означает.
«Мой настоящий отец, — думал он. — Что он был за человек? А какой была моя мать?»
Он снова встряхнул шкатулку. Похоже было, что внутри какое-то украшение — подвеска или кольцо, а может, монета.
«А что за человек Аленд?»
Мысль явилась невесть откуда. О приёмном отце он не знал почти ничего. Только то, что в нём течёт королевская кровь, что он немало повидал на своём веку и владеет весьма особым набором умений — которые, как теперь становилось ясно, наверняка остались с тех времён, когда он был Королевским Клинком. Но Королевские Клинки служили роду Улдан до самой смерти… а Аленд уж точно не был мёртв.
Эйн качнул головой. «Он меня вырастил — вот и всё, что важно. Успею расспросить его, когда привезу домой живым и невредимым». Он кивнул. Да, об этом он подумает позже.
Так он думал, но вопросы продолжали грызть его. Эйн сунул шкатулку в карман и наткнулся на кое-что ещё, о чём успел забыть, — кольцо с вырезанным на нём цветком. Кольцо Эвейн.
— Думаешь обо мне? — Эвейн появилась без единого слова и плюхнулась рядом. В волосах у неё был цветок — хрупкий, с подвявшими краями, но по такой погоде находка на редкость удивительная. Эйн ощущал её воодушевление, и оно будило в нём целую вереницу чувств. Давно он не видел её такой счастливой и живой.
— Вообще-то да. — Эйн поднял кольцо к небу. Вдали актёры развели костёр и готовили обрезки рыбы и голубятины, что им удалось добыть. — Тебе ещё не поздно повернуть назад, знаешь ли.
Улыбка Эвейн поугасла, но она не огрызнулась. Вот тогда Эйн и понял, что переубеждать её больше нет смысла.
— Арен сегодня рассказал мне про «Путь Ветра», — сказала она. — Поразительно, как это устроено. Говорят, наши души говорят на одном языке с самим Ветром, даже если мы того не сознаём. Когда сбился с пути или не знаешь, как быть, — прислушайся к Ветру, и он подскажет.
— Звучит как ворох суеверной чепухи, — сказал Эйн.
— Ветер говорит мне, что ты просто злишься оттого, что я права.
— С чего вдруг?
Эвейн скрестила руки. — Да брось. Я же видела, как тебе было весело с остальными. И ты только погляди! — Она повела руками на обступившие их деревья. — Мы так далеко от Фелхейвена. Разве не захватывает?
— Да что тут захватывающего? Снег да деревья, потом ещё снег, ну и камень-другой изредка.
— Как скажешь. — Эвейн смахнула прядь волос с глаз. — Завтра Арен будет учить меня играть на флейте. Не терпится — может, когда-нибудь я заиграю не хуже него.
— Это не продлится долго, — сказал Эйн. Он сжал кольцо в кулаке. — Всё изменится. Мы ещё не вышли из Спящих Близнецов. У нас ещё не кончилась еда. Рано или поздно они бросят нас на обочине. Не можем же мы рассчитывать, что они будут кормить нас и дальше — во всяком случае, даром.
Эвейн пожала плечами. — Подумаю об этом, когда придёт время. Ветер меня поведёт.
Она спрыгнула с повозки и вприпрыжку побежала к костру. Эйн вздохнул и убрал кольцо обратно в карман. Он гадал, чем заняты сейчас его мать и сестра там, в Фелхейвене.
* * *
Гаракс подошёл к нему, когда тот отрабатывал взмахи мечом у реки, вдали от музыки и смеха актёров. В руке Эйн держал палку, весом примерно с его учебный меч, и до пота молотил по высокому кусту. Это было приятно.
— Недурно, — сказал Гаракс, когда Эйн опустил палку и перевёл дух. — Кто учил тебя драться?
— Ален… мой отец, — сказал Эйн. Он рубанул по низко висящей ветке, и гроздь шишек улетела в Бракенбург. У костра кто-то пел, и это раздражало его. Позавчера ночью Фелхейвен едва не вырезали, а они тут хохочут и зубоскалят, словно это самый обычный день. Эвейн, наверное, тоже с ними — и их песни да байки понемногу её отравляют. В нём вновь поднялось желание наброситься на куст.
— Тебе бы пониже опускать остриё меча, — сказал Гаракс. Он встал перед Эйном и, положив руку на кончик палки, опустил его на пару дюймов. — А потом вскидывать вот так. Будет больше силы в ударе.
Эйн пристально оглядел сказителя. — Не принял бы тебя за фехтовальщика.
— Да ну? — Гаракс приподнял бровь. — Тогда как насчёт полуночного поединка?
— Как пожелаешь. Чтоб по-честному, я не буду драться правой рукой.
— Не думаю, что в этом есть нужда. Недооценивать противника неразумно, парень.
Эйн качнул головой. — Раз уж драться — то на равных. К тому же я и сам предпочитаю одноручные мечи.
Гаракс пожал плечами и подобрал палку, отряхнув с неё снег. Взвесив её в руке, он кивнул. — Дело твоё. Готов?
— Как будешь готов ты.
Старик ударил, не успел Эйн договорить, — палка слилась в тёмное пятно. Эйн вскинул учебный клинок, чтобы отбить, но не успел и моргнуть, как удар сменил направление и пошёл на него сбоку. Эйн увернулся и ответил, но палка рассекла пустоту. Мгновением позже Гаракс резко хлестнул его по костяшкам. Эйн вскрикнул и выронил оружие, схватившись за руку.
— Какого… — Он снова поднял палку, нахмурившись. Такого приёма он прежде не видывал. — Ещё? — спросил он.
Гаракс поднял оружие. Эйн набрал воздуха и сузил внимание. На этот раз он ударил первым, рубя и коля что было сил. Он внимательно следил за стариком, не упуская из виду его руки и ноги, взгляд, что метался влево-вправо, вверх-вниз в лад с его взмахами. Пот летел с них обоих, пока они топтались по земле, скрипя сапогами по снегу. Гаракс без труда парировал каждый удар, отводил даже самые стремительные выпады Эйна вереницей плавных движений. Рука Эйна горела от натуги, запястье и плечо дёргало в суставах при каждом столкновении. Досада нарастала. Что бы он ни пробовал, ему попросту не удавалось задеть старика.
Гаракс вдруг шагнул вперёд, застав Эйна совершенно врасплох. Пока Эйн рассекал воздух у самого уха сказителя, Гаракс отвёл палку и разок крепко ткнул его в живот. Эйн отшатнулся, схватившись за брюхо и скривившись. Теперь оба тяжело дышали, и пот ручейками стекал по их лицам.
— А ты неплох, — заметил Гаракс, утирая лоб. — И ты говоришь, что прежде ни с кем не дрался?
— Только с отцом, — сказал Эйн. Он сглотнул между жадными глотками сухого воздуха. — И ни разу не побеждал — во всяком случае, когда он дрался всерьёз.
— Любопытно. С каких это пор кузнецы умеют фехтовать?
Их деревянные клинки вновь сошлись, и на этот раз обмен ударами длился куда дольше. Когда нападал Эйн, Гаракс блокировал так, будто видел каждый удар ещё до того, как тот достигал цели. Когда нападал Гаракс, Эйн едва удерживался. Старик заходил со всех мыслимых углов и ещё с нескольких сверх того, наседая, разгоняя поединок до слепящего темпа, тесня Эйна, — но чем дольше тянулся обмен, тем больше он сбавлял. Эйн ускользал из досягаемости, когда мог, выгадывая время между ударами, следя за Гараксом, чьи движения делались всё вялее, — пока наконец не развернулся и одним быстрым ударом не достал его по рёбрам. Палка Гаракса опоздала с отбивом на считаные мгновения. Он согнулся, упёршись руками в колени, и дышал рвано.
— Чёрт, — усмехнулся он. — Видать, я уже не так молод, как прежде.
Эйн посмотрел на свою палку и с досадой отшвырнул её. — Будь ты на несколько лет моложе, ты бы выиграл этот бой играючи, — сказал он. — Ты знал, куда я ударю, раньше, чем знал это я сам.
Гаракс оперся на палку и отёр лицо. — Это приходит с опытом, — пожал он плечами. — Ты слишком много думаешь. Не ломай голову над тем, что сделает противник. Возможностям нет числа. Порой лучше просто довериться чутью.
— Звучит как верный путь к беде, — сказал Эйн.
Гаракс пожал плечами. — Это трудно объяснить. Твоё тело — нет, твой дух — бессознательно слушает ритм противника, его шаги, шёпот ветра, что дышит вокруг наших клинков. Тебе нужно доверять ему больше.
Эйн застонал. — Только не говори, что и тебе вдалбливали всю эту ахинею про «Путь Ветра».
— Путь Ветра не так глуп, как ты думаешь. Ты веришь в Пантеон, Эйн?
Они спустились к берегу реки. Эйн опустил пальцы в стремительную воду и плеснул ею на лицо, шею и руки, охнув, когда холодная вода смыла пот с кожи. Рядом Гаракс делал то же самое. Оба поднялись, с лицами, разгорячёнными жаром схватки.
— Конечно верю, — сказал Эйн. — А как иначе был сотворён мир? Что-то ведь должно было его создать, стало быть, это были боги. Да и записи о том, как они ходили по земле, у нас есть.
— Только о Пантеоне, — сказал Гаракс. — Но не о Творце. Никогда не было ни единого доказательства, что Уид всемогущий существует, — одни лишь пересуды. Иные даже твердят, будто до Уида был иной мир — мир стали, стекла и смога, но это к делу не относится. Верить в ветер не так уж отличается от веры в Уида. Некоторые и вовсе говорят, что это одно и то же. — Сказитель постучал себя по носу, когда они двинулись обратно к лагерю. — Уид и Ветер — почти что одно слово. В иных легендах, когда Уид всемогущий умер, его тело обратилось в ветер. Оттого ветер всегда вокруг нас, наблюдает и направляет нас во всём, что мы делаем. Ветер — это судьба.
Эйн молчал. Молчал и лес. Да и вообще единственные звуки доносились от актёров вдалеке.
— У каждого свой «Путь Ветра», — сказал Гаракс, — как у каждого свой голос, свои пристрастия, свои привычки. Ты выучил Путь своего отца. Если хочешь, я могу научить тебя моему. По крайней мере, фехтовальной его части. — Он взглянул на свою руку и добавил: — Одноручной фехтовальной части.
Ветер поднялся снова, пробираясь меж деревьев, обвиваясь вокруг тела и рук Эйна. Там, где он касался открытой кожи, он был ледяным. Эйну смутно подумалось, что он пахнет домом. Но дул он и на восток, вдоль реки, в сторону внешнего мира. К таким местам, как Алдоран и Хребет Луриэль, Остер и Сираф, к пустыне Нулларар далеко на востоке. Места, о которых он слышал лишь в преданиях.
— Ладно, — вздохнул он. — Полагаю, хуже не будет. Образно выражаясь, разумеется.
Обновлено: 10.07.2026