— Хр-р, хр-р... — он отчаянно пытался скрыть звуки, рвущиеся из самой глубины души, но, похоже, совладать с собой было не так-то просто. Глядя на то, как исказилось лицо юноши и как задрожали его губы, Ренье нахмурилась. Сердце отозвалось тупой болью.
— Ну ладно. Видимо, я ошиблась. Тебе просто грустно?
Юноша не смог ответить и лишь кивнул. Ренье равнодушно спросила:
— Тогда скажи мне, почему тебе так грустно.
— ...Я не спрашиваю тебя, и ты не спрашивай меня.
— Ну, тогда я скажу, и ты скажи.
— ...
— Мне стало ужасно грустно, когда я услышала, что тебе всего шестнадцать. Доволен?
Он повернул голову к Ренье с таким лицом, будто совершенно не понимал её. Ренье снова призвала в свидетели этих проклятых богов:
— Клянусь богиней Инанной, мудрым Энки и великим Энлилем — мне действительно стало невыносимо грустно от того, что тебе шестнадцать.
Юноша покачал головой с непонимающим видом, явно желая о чем-то поспорить. На его лице ясно читалось упрямство: «Ты лжешь, так почему я должен отвечать честно?»
— Просто... из-за того, что ты плакала, моё настроение на миг упало.
— Почему ты сваливаешь всё на меня? Клянусь чертовой... то есть, великой Инанной, я не лгала! Если ты не понимаешь печали юной девы, то это только потому, что ты бесчувственный и тугодум, ясно?
— ...
— Не хочешь говорить — не надо, — буркнула Ренье.
Спустя долгое время он тихо кивнул. По его лицу всё еще было видно, что он ничего не понимает, но он не решился возражать словам, подкрепленным именами великих богов. Простодушный юноша, казалось, и представить себе не мог, что Ренье, которая не верит в богов и не служит им, может использовать их имена для ложной клятвы. Он ответил низким, охрипшим голосом:
— Просто внезапно вспомнил о матери.
«А?» — Ренье наклонила голову. Совсем недавно она съязвила ему, чтобы он возвращался сосать материнское молоко... Неужели из-за этих слов? Юноша нехотя, но всё же добавил отрывистое объяснение:
— Три дня назад... отец и мать погибли у меня на глазах. ...Я не смог их спасти.
Ох, беда.
— Я кричал на них, злился, спрашивал, почему они только сейчас пришли, почему не уходят скорее. И это оказались последние слова, которые мама услышала в этом мире. Я даже не успел поблагодарить их... Я пытался забыть об этом, но ты заплакала, и я вспомнил. Я не хотел сваливать всё на тебя.
Он опустил голову и крепко сжал кулаки, лежащие на коленях. На ткани повязки снова начало расплываться мокрое пятно.
Ренье протянула руку, чтобы коснуться его глаз, но на мгновение замерла. Ей хотелось утешить его какими-то теплыми словами или спросить, что именно произошло, но она чувствовала: стоит ей это сделать, и из-под этой промокшей ткани хлынут потоки слез. Ей и сейчас было трудно это выносить, а видеть такое она точно не сможет.
Вместо того чтобы погладить его глаза, Ренье обеими руками крепко обхватила его за щеки и, напустив на себя грубость, выпалила:
— Ах, вот оно что? Если ты не возьмешь себя в руки и будешь так распускать нюни, то еще до конца дня сможешь устроить трогательное воссоединение с папой и мамой перед лицом богини Эрешкигаль. Думаешь, они этому очень обрадуются?!
Ренье сердито сжала кулаки на его щеках. Вид влаги, пропитывающей полотенце на его глазах, становился всё невыносимее.
— У меня тоже нет папы и мамы. То есть, они, наверное, были, но бросили свою дочь посреди леса на съедение диким зверям и сбежали, так что я даже лиц их не знаю! К тому же меня продавали туда-сюда всяким скверным людям. Если так посмотреть, я гораздо несчастнее тебя! Я самая несчастная во всем мире! Так что не смей хныкать. Понял?
— ...
— ...Я говорю, не плачь! Потому что... потому что хуже уже точно не будет, так что...
Ренье не хотела разбираться, было ли это утешение для юноши или слова для самой себя. Ей просто хотелось сказать это — либо ему, либо себе.
В этот момент что-то коснулось щеки Ренье. Это был его палец с засохшими следами крови.
— Всё. Теперь я в порядке.
Холодный палец начал медленно поглаживать насквозь промокшую щеку Ренье. Она сильно нахмурилась. Реакция этого парня была какой-то странной.
— Я не знаю твоего... твоего имени и не знаю, как сказать... но я этого не забуду.
«Точно, этот парень наверняка не обучен правильным словам для таких случаев», — подумала Ренье и долго проплакала, возмущаясь тем, как он дожил до таких лет, не научившись даже нормально выражать благодарность.
Перед тем как войти в пещеру, Ренье строго наказала юноше:
— В пещере держи рот на замке, закрой глаза, заткни уши и смирно сиди в углу. Мы скажем всем, что я спасла тебя, когда ты чуть не погиб, пытаясь пробраться в Горный хребет Белой Соли за Священным камнем. Будешь просто лежать в углу, есть то, что я принесу, и восстанавливать силы. Понял?
— Ты отпустишь меня, как только я поправлюсь?
Ренье на мгновение замялась. Допустим, жизнь она ему спасет, но стоит ли отпускать? Об этом она еще не думала.
— ...Пока не знаю.
— Ты собираешься вечно держать меня в этой пещере? Мне нужно вернуться домой. У меня есть дело, которое я обязан выполнить.
— Ну конечно, Расхитители гробниц, которые приходят сюда, тоже всегда обязаны вернуться домой. И дела у них всегда есть, — проворчала Ренье и добавила: — Кто гарантирует, что ты не вернешься и не вонзишь мне нож в спину? Откуда мне знать, что ты, когда я тебя отпущу, не приведешь жителей своей деревни, чтобы убить меня?
— Ты...
Юноша в изумлении приоткрыл рот и на мгновение замялся.
— В Южном царстве или в западных землях часто убивают тех, кто спас жизнь? Я задолжал тебе свою жизнь, поэтому обязательно отплачу за доброту.
— Что? И ты хочешь, чтобы я поверила слову северянина о благодарности? Разве вы, люди Соляной крепости, не потомки Орла-людоеда, который сожрал собственную жену, родившую ему детей?
Ренье открыто усмехнулась. В Южном царстве слова «северянин» или «раса зверолюдей» всегда использовались как оскорбление и несли в себе смысл «неблагодарный» или «предатель». Согласно древним сказаниям, зверем, сожравшим Арману, богиню Золотого леса, которая родила ему детей, был именно Орёл-людоед — предок Племени Соляной горы. Громкий крик юноши взорвал тишину:
— Где ты услышала подобную чушь! Жители Соляной крепости никогда бы так не поступили!
Ренье хотела было бросить: «Мало ли что можно сказать на словах», но осеклась. Юноша выглядел по-настоящему оскорбленным. С негодующим лицом он добавил, скрежеща зубами:
— Я нечасто даю обещания, но...
— М-м?
— ...но если уж пообещал, то ни разу в жизни не нарушил слова.
— Оу...
Манера речи юноши всё еще была старомодной и нелепо серьезной, но это странным образом вызывало желание поверить ему.
Однако Ренье не собиралась поддаваться этой серьезности. Почти три года она наблюдала за нескончаемой чередой предательств, обмана, ударов в спину и убийств на рудниках Священного камня. Да и до этого в её жизни предательств и горького опыта было более чем достаточно. Ренье уже прекрасно знала, что человек — существо куда менее надежное, чем зверь или насекомое.
— Тот, кто едва не помер, еще и смеет голос повышать. Ладно, хорошо. Допустим, ты отплатишь добром. И как же ты собираешься это сделать? Если я попрошу тебя отдать свою жизнь взамен, ты отдашь?
— ...Я получил её от тебя, так что верну в любой момент, если пожелаешь.
Ответ, вылетевший без малейшего колебания, лишил её дара речи. Ренье внезапно разозлилась.
— Ах ты!.. Посмотрите на него! Я тут, понимаешь, жизнь ему спасаю, а он её выкидывает как старый башмак? С ума сойти можно!
— Я тебя не понимаю. Ты сказала, что хочешь её забрать, я согласился — так почему ты злишься? Если ты попросишь, я отдам её тебе сколько угодно раз.
— Хватит, хватит! Не нужна мне жизнь какого-то северянина. Мне и так каждый день жить тошно и тяжело, с чего бы мне еще и чужую жизнь на себя взваливать?
Он замолчал, а через некоторое время спросил тяжелым голосом:
— ...Тебе не хочется жить?
— Терпеть не могу. Мое заветное желание — чтобы, когда я буду крепко спать, мне на голову свалился огромный валун и убил меня. Чтобы я даже боли не почувствовала, в мгновение ока.
Между Ренье и юношей надолго воцарилось молчание. Ренье недовольно буркнула:
— Ладно, если уж тебе так приспичило отблагодарить, исполни хотя бы одно моё желание.
— Если это в моих силах, я исполню и десять.
— Эй, я же сказала — не надо мне ни десяти, ни сотни. Хватит одного. Мое желание вот какое...
Ренье почувствовала, как к горлу подступила тошнота. Слова, которые она долго копила внутри, теперь рвались наружу, словно рвота. Дрожащим голосом, запинаясь, Ренье произнесла:
— Ты... живи долго-предолго. Если ты, после того как я тебя выходила, померкнешь и сдохнешь — я тебя сама убью. Живи до ста лет. Нет, ста мало. До ста пятидесяти. В общем, ты должен прожить в пять раз дольше, чем обычный человек. Понял? В пять раз.
Лицо юноши стало глупым.
— Почему именно в пять раз?
— Да боже мой! Не спрашивай о причинах! Просто скажи: можешь ты исполнить желание или нет!
— ...Н-не могу. Прости.
— Ах ты, дубина! Я же не приду через сто пятьдесят лет проверять, так сложно было просто согласиться? Тогда бы и с благодарностью возиться не пришлось, посчитали бы, что в расчете!
Он долго раздумывал, а потом с неохотой покачал головой.
— Я... я постараюсь. Но я не могу давать обещаний, которые не в силах сдержать. Поэтому загадай другое желание.
Ренье посмотрела снизу вверх на упрямое, простодушное лицо юноши. Глядя на эту серьезную физиономию, она вдруг начала хихикать. Жизнь за пятерых... «Ренье, ты, ленивая девка, тебе было лень спасать пять жизней по отдельности?»
Но даже если спасти пять жизней, это всё равно смешно. Неужели ты веришь, что это действительно искупит то, что ты совершила?
— Ладно. Не можешь — и не надо. Давай тогда другое.
Ренье вспомнила большой тяжелый боевой топор юноши. На нем была засохшая кровь. Топор, который Ренье едва могла поднять двумя руками, юноша метал одной. Помедлив, она спросила:
— Ты... хорошо умеешь охотиться?
— Хорошо. В десять лет я в одиночку завалил саблезубого тигра. Я сражался с черными и белыми тиграми, волками, хищниками и птицами Белоснежного хребта и ни разу не проиграл. Какого бы зверя ты ни пожелала, я добуду его для тебя.
— Охотиться я и сама умею. Звери мне не нужны. А людей... ты когда-нибудь убивал людей?
— Случалось. Есть кто-то, кого ты хочешь убить?
Юноша спросил об этом совершенно буднично. Ренье не ответила, она стояла, молча глядя на свои ноги. Юноша добавил спокойным голосом:
— Я — первый воитель Племени Соляной горы. Защищая честь и жизнь своей семьи и племени, я ни разу не знал страха и не отступал. Кого и по какой причине ты хочешь лишить жизни?
— Причина важна?
— Если забрать человеческую жизнь, этого уже не вернуть. Должна быть веская причина.
— И кто решает, веская она или нет?
— Решаю я.
Ренье пристально посмотрела на своего ровесника. Казалось, его мир и мир Ренье отличались друг от друга слишком сильно. «Решаю я» — какой твердый ответ. Оказывается, в мире есть люди, способные отвечать с такой уверенностью, невзирая на благословения или проклятия богов.
Интересно, считал ли этот мальчик, что у тех людей, которые погибли недавно, была «веская причина умереть»?
Ренье медленно разомкнула губы.
— Позже, в далеком-далеком будущем, когда я найду тебя...
То есть, когда я проживу за те пять жизней, когда отстрадаю столько же, сколько те люди, которые пострадали из-за меня, когда весы в глазах капризной богини или других богов хоть немного уравновесятся... Когда я смогу предстать перед Эрешкигаль, не опуская головы...
— Ты сможешь убить меня одним ударом? Не спрашивая причин, чтобы я не почувствовала боли и даже не поняла, что умираю. Просто в одно мгновение.
Лицо юноши снова исказилось. Спустя долгое время он тихо спросил:
— ...Почему?
Похоже, он не из тех, кто может спокойно пройти мимо того, чего не понимает — после каждого предложения он спрашивал причину. Ренье уже устала говорить ему, чтобы он не спрашивал. Она снова выдавила из себя раздраженный голос:
— Оказалось, что умереть от удара камнем по голове слишком сложно. А если умирать, то я хочу без боли, без страха и так, чтобы самой не заметить.
Лицо юноши становилось всё более растерянным. Он схватился за рану и издал то ли стон, то ли тяжелый вздох, а затем снова покачал головой.
— Я этого не сделаю.
— ...Хм. Так я и знала. Одно не так, другое не этак. Зачем тогда вообще спрашивал?
— Я не смогу своими руками убить ту, кто спасла мне жизнь. Попроси что-нибудь другое.
— Вот именно, я же говорю — кто тебя просил отдавать долги? Сказала же, не нужно мне ничего.
Ренье ворчала, но постепенно замолкла. Ей в голову пришла одна просьба. Она была настолько пугающе подходящей, что во рту стало горько.
— Хорошо. Тогда исполни эту одну просьбу. ...Это будет не так уж трудно.
Те пятеро мужчин не погибли бы. Если бы я подчинилась омерзительному благословению, которое швырнула в меня богиня Инанна. Если бы вместо того, чтобы отчаянно сопротивляться их похоти, я смирно позволила бы им сотворить со мной это зло.
Тогда бы те грязные мужики из Южного царства не пострадали, меня бы не продали в Золотой лес, и я не стала бы беглой рабыней. Я бы вышла замуж за какого-нибудь раба в Южном царстве, рожала бы сыновей и дочерей, жила бы себе тихо, а если бы повезло, стала бы наложницей какого-нибудь старика-рыбака и каждое утро пила бы вдоволь молоко с медом.
Если бы я просто покорно приняла благословение богини Инанны.
— Когда ты полностью поправишься...
Вопрос, который она так старательно подавляла, теперь обрушился на неё водопадом. Нет, накрыл, словно цунами.
Правильно ли было не сопротивляться и покорно терпеть? Пятеро погибли. Они могли остаться в живых. Я не собиралась их убивать. Если бы я не сопротивлялась и не убегала, если бы позволила им силой овладеть моим телом, как они того хотели...
Губы Ренье задрожали, она пыталась языком задавить просьбу, крутившуюся во рту. Боль была такой, словно её душили.
Неужели я сейчас хочу наказания? Неужели я делаю это только ради того, чтобы на душе стало легче? Может, лучше попросить наказания у человека или зверя, чем принимать его от богов? Наверное, люди милосерднее богов, а звери милосерднее людей. Чем дольше она думала, тем больше запутывалась.
— Ты...
Слезы потекли сами собой, голос перехватило. Юноша, хоть и морщился от боли и тяжело дышал, с суровым лицом ждал её ответа. Слова с трудом срывались с губ:
— ...Возьми... возьми меня силой.
Обновлено: 08.04.2026