Глава 13 — Глава 13: Семь ночей, семь дней (4)

/ Шестая ночь и день / В ту ночь Уту явился ему во сне и воззвал к нему. — Сын мой, забери назад два дара, что ты напрасно преподнёс. Тогда ты сможешь вновь вернуться на небеса. — Как же мне забрать их? — Прими свою плоть и кровь в свои объятия, а её и всё её оставшееся потомство сотри с лица земли. Тогда слава света, которую ты ей даровал, вернётся к тебе. После этого сожги дерево и забери вечную жизнь, которую ты к нему привязал. Лишь тогда ты и твои потомки сможете вновь взойти на небеса, ко мне. Ката проделал долгий путь и отыскал Горный хребет Белой Соли, но найти пещеру Орла-людоеда было непросто. Спустя долгие годы ему наконец удалось найти её, но Орёл-людоед к тому времени уже сожрал Арману, родившую ему семя, подобно тому, как он пожирал других девушек. Он проглотил всё целиком, не оставив ни кусочка плоти, ни осколка кости, и её след полностью исчез с лица земли. Взбешённый Ката поднял огромный лук и направил стрелу в небо. Орёл-людоед, пытавшийся улететь, был сражён семью стрелами, выпущенными Катой, и замертво рухнул на землю. Ката сел на том месте, покрыл всё своё тело пеплом и горько плакал целую седмицу. Когда слёзы иссякли, он осмотрел пещеру и в её углу обнаружил четыре жизни, рождённые Арману. Там были близнецы — мальчик и девочка, прекрасные и ослепительно красивые, точь-в-точь как он сам, и ещё одни близнецы — мальчик и девочка из Расы зверолюдей, чьи тела были покрыты перьями, ибо они походили на Орла-людоеда, который так и не стал человеком. Это были нечистые семена, рождённые от соития Орла-людоеда и Арману. Поскольку Арману была уже съедена зверем и от неё не осталось и следа, чтобы вернуть дарованную ей славу света, Ката должен был отнять жизни у сыновей и дочерей Арману и Орла-людоеда. Ката поднял лук и выстрелил в сына и дочь Орла-людоеда. Истекая кровью от ран, юноша и девушка бросились бежать. Ката преследовал их, желая сразить мечом, но дети скрылись в самой высокой и труднодоступной части Горного хребта Белой Соли — на Соляной горе, и след их затерялся. Упустив детей Арману и Орла-людоеда, Ката навсегда лишился возможности взойти на небеса. Потеряв славу света, утратив вечную жизнь и лишившись Арману, Ката и его воплощения, воители Расы небожителей, сидели на горном хребте и рыдали. Слёзы их текли бесконечным потоком и вскоре застыли, начав покрывать гору льдом. — …Орёл-людоед тогда не умер. Кун, внимательно слушавший, проговорил унылым голосом. Похоже, он ждал, как именно будут представлены его предки, надеясь на что-то достойное, но, к сожалению, его предок, Орёл-людоед, оказался злодеем, которому не было оправдания. Однако, похоже, он намеревался прояснить неверно истолкованные детали. — И что же случилось с Орлом-людоедом? — Позже, ковыляя на перебитых крыльях и со сломанным клювом, он пришёл на Соляную гору в поисках своих детей. И дети, скрывавшиеся там, приняли Орла-людоеда и стали заботиться о нём. «Вот же дерьмо!» — Ренье едва подавила сорвавшееся с языка ругательство. — Эти дети — просто простофили. Заботиться об отце, который сожрал их мать? И что, он их самих не съел? Да и Племя Соляной горы тоже странное. Так просто принять Орла-людоеда, который пожирал их детей. Неужели они настолько глупы, что всё забыли? Распалившаяся Ренье осеклась и невольно усмехнулась. Да что тут думать — они просто боялись и пикнуть не смели. Но даже понимая это, она всё равно злилась. Ренье всегда приходила в ярость, когда слушала истории о людях, становящихся жалкими из-за покорности грубой силе. — Я правда не понимаю. Раса зверо… нет, люди Северного царства, вы ведь говорите, что у вас нет ничего, кроме силы, так почему же вы позволяли Орлу-людоеду так измываться над собой? Если бы вы объединились… Она едва сдержала крик: «Да вы могли бы эту птицу целиком зажарить на вертеле!». Но если бы Орёл-людоед превратился в жаркое, Кун бы не родился, так что это был довольно сложный и неоднозначный вопрос. — Эм, кажется, тогда у них не было ни мудрости, ни сил, чтобы объединиться и одолеть врага. Если честно, люди Севера в те времена были очень похожи на диких зверей. Они не умели ткать, у них не было ни одежды, ни обуви, ни обмоток для ног. Они не умели разводить огонь, у них не было домов, они жили в пещерах, и зимой большинство из них замерзало или умирало от голода. Говорили, что они не умели делать ни каменных ножей, ни глиняной посуды. — Аха. Поэтому жителей Севера называли Расой зверолюдей? — Точной причины, почему нас стали так называть, никто не знает. Говорят, что это раса, возникшая от соития двенадцати божественных животных, живущих на двенадцати горах, с людьми. Или же потому, что мы не знали семерых великих богов и почитали двенадцать зверей как духов предков. Но я думаю иначе. Хотя люди Северного царства в те времена были дикими и им не хватало мудрости, они всё же были людьми. — Угу. — Но моя семья… мы действительно потомки Орла-людоеда, так что мы и впрямь настоящие зверолюды. В прошлый раз я расстроился и сорвался на тебя, но на самом деле я никогда не гордился историей своих предков. Ренье пристально посмотрела на крупного юношу перед собой. Хотя он и возмущался тем, что к Расе зверолюдей не относятся как к людям, в глубине души он и сам стыдился своего рода. Он просто сильно разозлился, когда она задела его больное место. Кун горько усмехнулся и начал рассказывать предания о своих предках. — Жители Севера в те времена боялись Орла-людоеда больше любых великих богов. Это была огромная, страшная и свирепая птица. Но где-то он услышал божественное откровение: «Если священное животное среди зверей сожрёт тысячу человек, оно обретёт человеческое тело и великую мудрость». С тех пор он повадился хватать и пожирать людей. Поскольку их ели без конца, двенадцать племен, не в силах больше терпеть, решили задобрить Орла-людоеда, принося ему ритуальные жертвы. — Э-эм. Действительно, та ещё птичья сволочь, но до этого было то самое паскудное божественное откровение. Здесь тоже проблемой стало откровение. Как только всплыло это проклятое пророчество, история Орла-людоеда перестала быть для неё чужой. Ренье широко раскрыла глаза и поторопила его продолжить. — И вот, двенадцать племен по очереди каждый месяц выбирали молодую девушку и приносили её в жертву. Если девушка не нравилась Орлу-людоеду, он тут же её съедал. А если нравилась — оставлял в живых и прятал глубоко в своей пещере. — О, значит, бывали случаи, когда он оставлял их в живых. Какое счастье! И что стало с теми выжившими девушками? Кун ответил не сразу, он замялся, словно ему было неприятно об этом говорить. — …Говорят, когда он удовлетворял свою похоть и они ему надоедали, он всё равно их съедал. Блядь, ругательство вырвалось само собой. Забираю «счастье» обратно. Независимо от божественного откровения, он с самого начала был конченой птичьей тварью. Только теперь Ренье в полной мере, окончательно поняла, почему жители Южного царства презирали северян, особенно выходцев из Племени Соляной горы, называя их потомками зверей и символом неблагодарности. Ренье не нравилось в этой истории абсолютно всё: от причины, по которой орёл начал есть людей, до самого финала. Жизнь Орла-людоеда и множества девушек была разрушена из-за одного никчёмного божественного откровения. Но называть Орла-людоеда жертвой было смешно. Он ведь мог, как и я, отвергнуть и не принимать это откровение. Неужели ему так обязательно нужно было стать человеком? Мог бы просто остаться великолепным орлом, парящим между небом и землёй, и оставить мне финал в духе «и жили они долго и счастливо». Ренье выпятила губу, вымещая гнев на ни в чём не повинном потомке. — Значит, ему было мало пожирать жертв, которых ему приносили в Горном хребте Белой Соли, так он ещё и похитил священную богиню, только что покинувшую свои земли, жил с ней, заставил рожать детей, а потом сожрал? И только когда его самого едва не пришибли стрелами, он приполз к своим деткам, прятавшимся на Соляной горе? — …Ну почему ты злишься на меня? Не я же её съел. Глядя на парня, который тут же поник и замямлил от одного только резкого слова, ей стало его жаль, и злиться расхотелось. Непонятно, почему этот мальчишка, прослывший в Пещере священных камней обладателем самого скверного характера, стал таким. — В любом случае, раз он хотел съесть тысячу человек и получить человеческое тело и мудрость, похоже, его желание исполнилось. — Говорили, что он не успел набрать тысячу и не смог полностью превратиться в человека, поэтому пришёл на Соляную гору в облике, который не был ни человеческим, ни птичьим. Но всё же, после Арману он больше не ел людей, обрёл великую мудрость и, передав её, стал вождем Племени Соляной горы. — Ну, раз он сожрал саму богиню дерева, конечно, он обрёл великую мудрость. Должно быть, он сразу пришёл в себя и подумал: «О ужас, как же я мог творить такое!». — Наверное… я тоже так предполагаю. — И всё же, я правда не понимаю, как Племя Соляной горы могло сделать его вождём. Я ещё могу понять, что они позволили ему жить с ними от страха. Но не угрожал ли он им снова, мол, если не сделаете вождём, я вас съем? Ренье внезапно замолчала. Между бровей Куна пролегли глубокие складки. Похоже, он больше не мог терпеть нападок Ренье; он крепко сжал кулаки и, запинаясь, принялся оправдывать своего предка. — Но… но всё же Орёл-людоед передал Расе зверолюдей Севера очень многое. Правила, которые должны соблюдать племена, соседи и семьи; способы счета, измерения длины и веса; сигналы свистом; то, как плавить и смешивать металлы, создавая оружие и инструменты; как делать Анмар и тренировать Великих орлов; как обжигать глиняную посуду; как ткать ткань и шить одежду; как обжигать кирпич или тесать камень, чтобы строить крепкие дома и возводить храмы; как рыть каналы для орошения и сохранять мясо, засаливая его; как правильно и благоговейно приносить жертвы великим богам. Великий храм Уту на вершине Соляной горы тоже построил Орёл-людоед, и именно он поведал, что бог, призывающий зимние бури — это великий Энниль, и научил совершать обряды в кедровом лесу. Ренье пристально посмотрела на Куна и кивнула. Ей стало неловко за то, что она так нападала на него, ведь он и без того стыдился своего происхождения. Глядя на его раскрасневшееся лицо, она почувствовала укол совести. — Да. Если они действительно жили без домов, оружия и посуды, то Орёл-людоед, должно быть, стал для людей Севера великим благодетелем. Кажется, я слишком нападала на твоего пращура. Прости. От её признания искажённое лицо Куна наконец расслабилось. Похоже, он испытал такое облегчение, что громко выдохнул, потер нос и даже слегка улыбнулся. — Да. Поэтому люди Северного царства до сих пор признают наш дом и Племя Соляной горы главенствующим родом и старшим племенем. — Да. Конечно. Похоже на то. Дело было не в том, что она была согласна с содержанием, просто, видя его облегчённую улыбку, ей захотелось подтвердить его слова. Почему этот улыбающийся юноша кажется таким простодушным, милым и заставляет сердце щемить, она и сама не знала. Ренье похлопала его по плечу, которое наконец расправилось, и легонько погладила его по голове, когда он смущённо её опустил. Ощущение волос под рукой было на удивление приятным. Словно гладишь голову огромного пса, который помогал пасти овец в поле. — О, эм. Кун на мгновение вздрогнул, словно не привык к тому, что его гладят по голове. В этом движении чувствовался инстинктивный отпор и готовность к контратаке, так что Ренье на миг замерла. Это длилось лишь мгновение. Фу-у-у. Вместо того чтобы разозлиться или выразить протест, Кун тонко выдохнул. Более того, он, как пастушья собака, послушно склонил голову, принимая ласку Ренье. Ренье осторожно спросила: — Тебе неприятно? — …Нет. Просто с шести лет никто не гладил меня по голове, так что это немного непривычно. Всё в порядке. Ренье поняла, что Кун снова сломал какую-то часть своих барьеров и принял её. Нет, казалось, что ради Ренье он собственными руками крушит всю свою ограду. Она погладила его по голове чуть сильнее. Волосы были жёсткими и густыми, но на ощупь казались мягкими и теплыми. Его затылок снова начал багроветь, хоть и не так сильно, как вчера. Под её рукой послышалось какое-то легкое движение. Ренье замерла и округлила глаза. — …Кун, у тебя уши шевелятся? — Ах, чёрт. Кун, явно смутившись, быстро отвернул голову. Покрасневшие уши, которые были ярче затылка, дернулись, навострились и замерли. — О-о-о! Уши! Уши шевелятся, Кун! — …Тише ты. Все услышат. Но возбуждённая Ренье не могла понизить голос. За всю свою жизнь она впервые видела человека, у которого двигались бы уши. Ренье приблизила лицо вплотную к его уху и принялась рассматривать его со всех сторон. — Ого! У вас у всех в Расе зве… у северян уши шевелятся? — …Вовсе нет. — Это так необычно! И совершенно мило! Прямо как щенок ушами прядет! А ну, пошевели ещё раз. — …Не хочу. Не сравнивай меня с животными. Ой. Точно. Ренье с опозданием вспомнила, как сильно он ненавидит сравнения со зверями, и поспешила извиниться. — А, прости. Извини. Просто это так красиво и мило, вот я и сказала. Ты обиделся? — …Не обиделся. Всё нормально. — А можно мне разок потрогать, как они шевелятся? …Они правда очень красивые. Кун долго колебался. Ренье только сейчас поняла, как ему неприятно выставлять это напоказ, словно какое-то зрелище. Он нехотя пробормотал: — Я этого даже матери и сестре никогда не показывал… — А, понятно. Если не хочешь, не показывай. Прости. Зря я об этом сказала. — …Нет. Если ты просишь… я покажу. В этом нет ничего особенного. В конце концов он сам отодвинул волосы и открыл одно ухо. Обнажилось пылающее ухо, а вместе с ним и щека, раскрасневшаяся не меньше. Когда Ренье осторожно коснулась его уха, оно дрогнуло. Похоже, это была непроизвольная реакция на щекотку, но вместо любопытства и веселья у неё бешено забилось сердце. Вопреки ожиданиям, его ухо на ощупь было нежным и мягким, как мякиш свежеиспеченного хлеба. Каждый раз, когда Ренье проводила рукой по его уху, он сильно хмурился и изо всех сил поджимал пальцы на ногах. Он напрягал их так сильно, что они побелели. Опасаясь, что если она продолжит, этот парень сломает себе пальцы, Ренье с сожалением вздохнула и убрала руку. Но он всё ещё продолжал сжимать пальцы так, что они оставались белыми. Густая тьма, крохотный огонек, холодный воздух, необъяснимый жар, тонкие вздохи, тяжелые выдохи. Чем дольше тянулось молчание, тем больше Ренье начинало раздражать всё, что наполняло это пространство. Особенно её нервировали его тяжелое дыхание, этот соблазнительный алый румянец, заливавший его уши, щеки и затылок, и эти дергающиеся пальцы ног. Словно в трансе, Ренье протянула руку и крепко обхватила ступню Куна. — Почему… Кун не вскрикнул от неожиданности и не отдернул ногу. Лишь его дыхание стало гораздо тяжелее, а пальцы в её ладони судорожно сжались. Ну же, Кун. Что мне ответить? Сказать ли, что твои испачканные в земле ступни и эти шевелящиеся пальцы кажутся мне слишком красивыми? Или что прикосновение к твоим ушам, двигавшимся в моих руках, было таинственным и пленительным? Или что я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не поцеловать твой широкий и крепкий, но так застенчиво покрасневший затылок? Или что твой сорванный, запинающийся голос лишает меня рассудка? Но поскольку ни одно из этих слов нельзя было произносить вслух, Ренье выпалила грубо: — Ты меня отвлекаешь, перестань елозить пальцами! — … — Что еще за «почему»? Ты каждый день разминал мне ноги, так что справедливо, если и я сделаю это один раз. Да стой ты смирно! Если будешь дергаться, ноги завоняют. — Я… я только что мыл ноги снегом… — Замолчи! Я же сказала сидеть смирно, а не то защекочу пятки! Да ну тебя! Кун больше не смел даже громко дышать, доверив ей свою ногу. Прислонившись спиной к стене пещеры и втянув плечи, он весь пылал, а его лицо стало ярко-пунцовым. На лбу выступил холодный пот, и каждый раз, когда Ренье сжимала его стопу, он плотно смыкал губы, стараясь выровнять дыхание, пока наконец не прижал колени к груди и не спрятал в них лицо. Скрыв лицо, он пробормотал низким, надтреснутым голосом: — П-прости, пальцы сами собой дергаются каждый раз, когда ты касаешься их. Ренье мягко, но уверенно сжала его ступню обеими руками. То, что он закрыл рот, должно быть, означало его твердое намерение не повторять вчерашнюю ошибку в словах. От ощущения пальцев, продолжавших подергиваться в её ладонях, у неё самой перехватило дыхание.