От одной фразы Сяо Люцзы так подавился, что закашлялся во весь голос — чуть не отдал богу душу прямо за столом.
Он ведь просто спокойно ел, зачем дядя Дао такое рассказывает?!
Дядя Дао с усмешкой наблюдал за его жалким видом, его тонкие губы растянулись ещё шире.
— Помню, как-то раз, — начал он с видом знатока, — довелось мне вскрывать один труп. Мужчина, лет тридцати, лицо почернело, глаза вытаращены, на шее сплошные царапины. Родные говорят — напился, встал ночью блевать, да и замолчал. Утром глядь — мёртв. Даже начальник ямена решил: задохнулся, не сумев всё вытошнить. А я чувствую — что-то тут не так. Осмотрел повнимательнее — и знаешь, что оказалось?
Сяо Люцзы уже совсем потерял аппетит: палочками зажал кусок тушёной курицы и застыл, уставившись на дядю Дао в ступоре.
Тот, качая головой, заговорил с расстановкой:
— Он и правда блевал, но задохнулся не из-за еды. Кто-то в это время сжал ему горло, вот он и не смог докончить — и захлебнулся собственной рвотой. Ну как тебе, интересное дело?
— И-интересное… — Сяо Люцзы чуть не расплакался от страха, но обидеть дядю Дао боялся ещё больше, так что выдавил: — Дядя Дао, я всё понял, больше не буду жрать как попало, клянусь, буду жевать медленно и аккуратно!
Дядя Дао с удовлетворением кивнул, глядя на него как на способного ученика.
— Такая вкусная еда, а ты жуёшь как корова розу! — он тоже взял кусочек тушёной курицы, показал ему. — Как говорится, дилетанты наблюдают за волнением, эксперты наблюдают за дверным проемом*. Вы только и знаете, что хвалить, как вкусно в «Мэй Юань Цзи», а замечать, сколько труда в каждом блюде — нет у вас на то ни глаз, ни головы.
(ПП: пословица, означает, что при наблюдении за вещами дилетанты видят только поверхностное явление, только эксперты могут увидеть внутреннюю силу и получить ключевые моменты.)
Сяо Люцзы слушал всё это в полном недоумении. Просто поесть хотел… Какая ещё «суть»? Мы и так еле поесть успеваем — какие тут тонкости!
— Эта маленькая повариха, надо сказать, действительно мастерски владеет ножом! — с живостью продолжал дядя Дао. — Ты только посмотри: вот здесь разрезано точно по суставу, так что кости у курицы не раздроблены, и когда ешь — ни тебе острых осколков, ни крошек. А вон там... тц, тц, тц! Какая сноровка! Прямо как в древней притче про Паодина и быка. В последний раз я видел такое искусное разделывание... лет семь-восемь назад, в том деле, где мясник жену зарезал...
Видя, как дядя Дао расписывает всё с восторгом и уплетает еду с удовольствием, Сяо Люцзы уставился на свою тушёную курицу — и кусок просто не шёл в горло.
Почему он был таким глупым и сел за стол именно к дяде Дао? Если бы он только знал, что всё так обернётся, лучше бы уже присел у стены и поел на корточках!
Сяо Люцзы с трудом сглотнул, с тоской положил кусок курицы обратно.
— Дядя Дао, эээ… я, пожалуй, наелся. Не буду больше отвлекать, вы тут спокойно доедайте, — выпалил он, и как подстреленный, рванул прочь от этого стола.
Глядя на оставленную тарелку с едой, дядя Дао довольно усмехнулся. Блюдо-то вкусное, так он теперь сможет съесть побольше!
Сяо Люцзы, потирая живот, в котором теперь ощущалась и тяжесть, и голод одновременно, уныло вернулся к столу Ван Мэна и его товарищей. К тому времени они уже доели, а кто-то, кому предстояло идти на обход или дежурство, уже ушёл, так что место освободилось. Сяо Люцзы было ещё обиднее: если бы он чуть подождал, не пришлось бы теперь сидеть полуголодным!
Ван Мэн, заметив его кислую физиономию, удивлённо спросил:
— Эй, Сяо Люцзы, с тобой что такое? Чего такой унылый?
Сяо Люцзы принял из рук соседа чашку чая, отпил пару глотков и, справившись с удушьем, рассказал остальным, что с ним только что приключилось. Не успел он договорить, как вся компания уже покатывалась со смеху. Кто-то хлопнул его по плечу, с выражением глубочайшего сочувствия на лице.
— Ну что, Сяо Люцзы, теперь ты понял, почему никто не хочет с ним за один стол садиться?
Сяо Люцзы с болью и негодованием в голосе кивнул:
— Сегодня понял! Этот дядя Дао, он точно нарочно — просто из вредности портит людям аппетит! У него цель такая — чтобы никто нормально поесть не мог!
Ван Мэн махнул рукой:
— Ладно, всё, только ты нам теперь не пересказывай, а то мы сейчас сами всё обратно вывернем! Ступай лучше к прилавку, может, ещё что-то осталось, доешь хоть чего-нибудь!
Эти слова сразу подсказали Сяо Люцзы, что делать. Он поспешно вскочил и направился к стойке.
Упаковывая остатки, У Пэн заметил его и приветливо сказал:
— Брат Люцзы, что-то нужно?
Сяо Люцзы заглянул за стойку — два подноса из-под мясных блюд уже были пусты, и он с горечью выдохнул:
— Я… я ещё не наелся. Хотел узнать, не осталось ли чего перекусить.
У Пэн виновато улыбнулся:
— Почти всё разобрали… Осталась только одна чашка жареных овощей. Брат Люцзы, хочешь попробовать?
Эти важные господа, как всегда, налегали на мясо — и кисло-сладкую свинину, и тушёную курицу давно разобрали, а вот от овощного блюда осталось немного.
Сяо Люцзы с обречённым видом кивнул:
— Ну тогда давай эти овощи… и пару маньтоу к ним.
Он попытался утешить себя мыслью: даже если бы мясо и осталось, после того, что наговорил дядя Дао, он всё равно не смог бы есть с аппетитом.
Он взял чашку с жареными овощами, ещё одну с огурцами, заправленными уксусом и поджаренным арахисом, два пшеничных маньтоу и вернулся к столу. Теперь за столом сидели только трое-четверо, включая Ван Мэна, остальные уже разошлись — кто патрулировать, кто на дежурство. Сяо Люцзы занял свободное место, налил себе чашку горячего чая и, не торопясь, отломил кусок маньтоу.
Ван Мэн бросил взгляд на его скромный ужин и с усмешкой сказал:
— Видать, сегодня тебе не суждено было поесть мяса. Но ничего, хоть пара блюд осталась — набить живот кое-как сгодятся.
Сяо Люцзы зацепил палочками немного жареных овощей и поднёс ко рту. Хотел было ответить шуткой, но стоило попробовать — и он тут же забыл, что хотел сказать.
Мягкая, упругая лапша, душистые ломтики омлета, хрустящие ростки, острый аромат зелёного лука — всё это вместе дало поразительно гармоничный вкус!
Хотя он уже не раз ел в закусочной «Мэй Юань Цзи», Сяо Люцзы всё равно не сдержался — опустил голову и с уважением уставился на чашку с жареным овощным ассорти.
На вид — самые заурядные ингредиенты, но как же из них удалось приготовить такое вкусное блюдо?
Сяо Люцзы взглянул на почти опустевшую чашку и даже пожалел доедать — так не хотелось, чтобы оно закончилось.
Откусив большой кусок маньтоу, он снова зацепил палочками немного жареных овощей. М-м, просто объедение!
Он-то думал, что сегодняшний ужин пройдёт без мяса, а оказалось, что и овощное блюдо может быть таким вкусным и сытным! «Мэй Юань Цзи» и впрямь никогда не подводит!
На следующее утро Мэй-нян, как обычно, встала пораньше, чтобы приготовить завтрак.
Юнь-эр поручили сварить большую кастрюлю рисовой каши, Цзюань-нян занялась замесом теста и измельчением мясной начинки, а сама Мэй-нян принялась за подготовку дополнительных ингредиентов.
Молодую капусту тщательно промыла и мелко порубила, зелёный лук и имбирь нарезала тонкой соломкой, постную свинину — длинными узкими полосками, замариновала мясо с небольшим количеством соевого соуса и рисового вина. Консервированные яйца очистила от скорлупы и нарезала кубиками.
В раскалённый котелок налила масла, обжарила в нём лук с имбирём, добавила замаринованную свинину и жарила до полной готовности. Затем всыпала кусочки консервированного яйца и немного обжарила вместе.
Сняла котелок с огня, добавила измельчённую капусту и, используя остаточное тепло железа, слегка прожарила зелень. Получившуюся смесь переложила в кастрюлю с готовой кашей, тщательно размешала и оставила упревать под крышкой на время, равное сожжению половины благовония. Перед подачей посолила по вкусу — и каша с консервированным яйцом и постной свининой была готова.
Когда каша была готова, мясные баоцзы, приготовленные Цзюань-нян и Юнь-эр, тоже уже стояли в бамбуковых паровых корзинках, дожидаясь своей очереди. Остальные блюда — отварные яйца и несколько простых закусок — готовились быстро, так что завтрак был вскоре полностью подготовлен.
Хотя на дворе было ещё утро, Мэй-нян, покрутившись на кухне, ощутила, как по спине потёк пот. Она велела Те Чжу и Сы Цзю с другими разнести кашу и баоцзы, а сама перешла через улицу, присела у чайной лавки, чтобы выпить чашку чая и охладиться на утреннем ветерке.
Только что съев два мясных баоцзы, она теперь наслаждалась лёгким ароматным чаем, который прекрасно утолял жажду и приносил приятную прохладу.
Сидя в полном удовлетворении, она вдруг заметила знакомую фигуру. Молодой человек в длинном халате ученого и с квадратной шапочкой на голове несколько раз прошёлся взад-вперёд у дверей закусочной «Мэй Юань Цзи», время от времени привставая на цыпочки и заглядывая внутрь. Но утреннее солнце светило слишком ярко, а зал оставался в тени, и с улицы почти ничего не было видно.
Мэй-нян с усмешкой наблюдала, как он держит в руке свиток, будто стараясь создать впечатление, что просто вышел прогуляться и почитать, а на деле без конца петлял у дверей.
Она не удержалась от весёлого оклика:
— Лян-сюцай!
Услышав за спиной голос, полный лёгкой насмешки, Лян Кун рефлекторно обернулся. Увидев Мэй-нян, беззаботно сидящую на скамеечке у чайного ларька и с интересом наблюдающую за ним, он на миг растерялся, но тут же поспешил напустить на себя серьёзный вид.
— Вторая мисс У, — с натянутым выражением на лице сказал он, будто не знал, с чего начать, и лишь спустя мгновение выдавил из себя: — Чем могу быть полезен?
Мэй-нян не шелохнулась, лишь лениво махнула ему рукой, приглашая подойти поближе.
Лян Кун недовольно нахмурился от этого жеста, но, сообразив, что они на людной улице, посчитал неподобающим спорить с молодой девушкой из-за такой мелочи. Проглотив раздражение, он всё же шагнул к ней.
Мэй-нян подперла подбородок рукой и улыбалась, но в глубине её взгляда сквозил холод.
— Лян-сюцай, ты ведь ни капли не принял мои слова всерьёз.
Говорила она негромко, но Лян Кун вдруг ощутил, как внутри поднимается тревога.
— Что ты хочешь этим сказать?
Мэй-нян фыркнула и произнесла:
— Ты и сам знаешь, что сделал. Разве не ясно?
Лян Кун отвёл взгляд и насупился:
— Уважаемая мисс У, простите, но я не понимаю, о чём вы. Я человек учёный — что плохого я мог натворить?
— Я разве сказала, что ты сделал что-то дурное? — Мэй-нян снова натянула ту самую лёгкую, будто ни к чему не обязывающую улыбку, но голос её стал ниже. — В последние дни в трех переулках происходят странные вещи — неужели ты не знаешь?
— Какое ко мне имеет отношение то, что творит правительство!? — голос Лян Куна невольно повысился.
— Вот видишь, снова завёлся, — Мэй-нян с выражением искреннего сожаления покачала головой. — Ни ума, ни выдержки. С таким характером если и доберёшься до чиновничьего кресла, то что же тогда будет?
— Ты!.. — Лян Кун взвился, приподняв брови. — У Мэй-нян, перестань уж издалека оскорблять! Что за удовольствие — зубами щёлкать и языком чесать?
— Да, действительно, никакого, — охотно согласилась Мэй-нян. — Раньше я думала, поругаю тебя — может, ума наберёшься. А теперь вижу: раз я молчу — так ты уже решил, будто я тебя испугалась.
Она встала из-за стола, расплатилась за чай и подошла ближе.
— Знаешь, как говорят? «Не отомстишь — не мужчина». — Мэй-нян приблизилась к нему вплотную, всё так же улыбаясь. — Лян-сюцай, не забудь в ближайшие дни надевать штаны поплотнее. А то как попадёшь под палки — перед людьми неудобно будет.
— Что ты сказала!? — Лян Кун взорвался от ярости. — Ты смеешь меня проклинать!?
Мэй-нян обернулась, и на её лице не осталось ни следа прежней улыбки.
— Это не проклятие. Это предупреждение.
Она повернулась, собираясь уйти, но Лян Кун не выдержал.
— У Мэй-нян! Твоя лавка уже третий день как опечатана, а ты всё выделываешься! Пока голову об стену не разобьешь, не угомонишься, да?!
«Мэй Юань Цзи» был опечатан уже три дня, и Лянь Кун буквально загибал пальцы, считая дни, ожидая, когда Мэй-нян или кто-нибудь из семьи У придёт умолять его, чтоб пошёл в ямен просить за них.
Но Мэй-нян так и не пришла, даже близко не показалась, и вот он с утра пораньше явился к «Мэй Юань Цзи», чтобы узнать, как идут дела. Не ожидал он только, что она, доведённая до такого состояния, будет неспешно сидеть у уличного чайного лотка с чашкой в руках, и, увидев его, не скажет ни одного мягкого слова.
Мэй-нян остановилась и холодно произнесла:
— Даже если придётся разбить себе голову, я ни за что не стану кланяться перед таким мелочным ничтожеством, как ты!
Лян Кун взбеленился от стыда и ярости и громко выкрикнул:
— Не думай, будто я не знаю, что ты задумала! Каждый день приглашаешь тех чиновничьих псов к себе за стол, не иначе как хочешь к ним подлизаться, чтобы они тебя пожалели! Ты, значит, к другим ластишься, а передо мной на колени встать не можешь?
— У тебя в заведении каждый день мужики шастают туда-сюда, ты вообще слышала, что о тебе говорят? Что ты распутная, что ты презренная! Такую развратную бабу как ты, мне и в наложницы взять стыдно было бы!
Он не успел договорить — Мэй-нян схватила со стола остатки чая и выплеснула ему прямо в лицо.
— Лян Кун, коли рот твой несёт чушь, я помогу тебе протрезветь! — в её глазах сверкнула ледяная сталь, и каждое слово звучало отточенно, словно удар ножа: — Ступай домой, вымой зад и готовься к палкам!
Увидев, как Мэй-нян повернулась и ушла, Лян Кун взбеленился так, что начал буквально прыгать от злости.
— У Мэй-нян, ты ещё пожалеешь об этом!
Но Мэй-нян словно и не слышала, прямо и невозмутимо вошла обратно в «Мэй Юань Цзи».
На круглом столе перед Гу Наньсяо стояло блюдо с баоцзы, несколько тарелочек с холодными закусками, два сваренных вкрутую яйца, чашка рисовой каши с консервированным яйцом и свининой, а ещё — чашка горячего молока.
Боясь, что Гу Наньсяо придётся не по вкусу солёная каша, Мэй-нян специально сварила ему сладкое молоко. Гу Наньсяо отпил несколько глотков горячего молока, но любопытство взяло верх — он всё-таки зачерпнул ложку каши. Сочные полоски мяса, солоноватый вкус консервированного яйца, хрустящие листики зелени, всё это перемешано в нежной белоснежной рисовой каше — вкус оказался на редкость изысканным.
В этот момент Гу Наньсяо понял: он вовсе не против солёной пищи, он просто не любит невкусное. Эта мысль показалась ему одновременно свежей и забавной. Он неторопливо доел завтрак, проглотил последний глоток каши — и вдруг услышал с улицы чей-то крик.
Подойдя к окну, он увидел, как Лян Кун скачет на месте и кричит на Мэй-нян.
Гу Наньсяо прищурился, напрягаясь, чтобы расслышать, о чём они говорят, но расстояние было слишком велико — до его слуха доносились лишь обрывки фраз.
Угождать другим… распутная… презренная женщина, взять в наложницы…
Чем дальше он слушал, тем мрачнее становилось лицо Гу Наньсяо. Этот Лян Кун и впрямь осмелел до предела!
Он уже собирался спуститься вниз, как вдруг увидел, как Мэй-нян схватила чашку и плеснула чай Лян Куну прямо в лицо. Этот жест вызвал гнев у Лян Куна, но одновременно потушил последние искры раздражения в душе Гу Наньсяо — напротив, ему стало даже немного смешно. Вот уж эта девчонка и вправду не из тех, кто позволяет себя обижать!
На его губах невидимо промелькнула легкая улыбка, когда он смотрел, как стройная, изящная фигура Мэй-нян входит в «Мэй Юань Цзи», оставив Лян Куна с лицом и волосами, залитыми чаем и пеной, стоять на месте.
Услышав, что кто-то зашел, Гу Наньсяо прикрыл окно и подошел к столу, где сел. Это был кто-то из прислуги — пришел убрать посуду и заварил ему новый чай.
Гу Наньсяо пытался сосредоточиться на делах, но перед глазами то и дело всплывал образ Мэй-нян, в тот самый миг, когда она ловко плеснула чай.
Он ни капли не считал, что в случившемся виновата Мэй-нян — такой человек, как Лян Кун, после расторгнутой помолвки всё ещё лезет с назойливостью, да его побить — это ещё мягко сказано!
Стоило ему подумать о Лян Куне, как улыбка тут же исчезла с его лица. Настоящий жалкий шут гороховый!
А тем временем этот самый шут гороховый вернулся домой, разъярённый, будто надутый пузырь. У Мэй-нян, что она о себе воображает, раз посмела плеснуть в него!? Он ведь уважаемый сюцай, ученый, каждый встречный с ним почтительно раскланивается, а эта У Мэй-нян — не то что уважения, даже капли почтения к нему не проявляла, будто его достоинство — не больше чем тряпка под ногами!
Чем больше он думал об этом, тем сильнее закипала злость. Придя домой, он вытер лицо, переоделся и прямиком направился в дом семьи Ши. Когда служанка сказала, что господин Лян пришёл к ней и назначил встречу в чайном доме, Ши Чжэнь-нян была немало удивлена. С тех пор как они обручились, она время от времени навещала дом Лян, но сам Лян Кун почти никогда не приходил к ним. С чего бы вдруг сегодня он её сам позвал? Неужели что-то случилось?
Служанки Цзиньцянь и Иньцянь, напротив, ни о чём дурном не думали — то смеялись, что господин Лян, видно, соскучился по барышне, то подгоняли Ши Чжэнь-нян прихорашиваться, то помогали выбирать наряд — и даже ей самой стало радостно от этих забот.
Но когда Ши Чжэнь-нян, вся нарядная и тщательно приведённая в порядок, пришла в чайную, её встретили будто ведром холодной воды.
Лян Кун, едва увидев её, с порога обрушился с вопросом:
— Разве ты не говорила, что с помощью семьи Ши всё будет улажено? Почему тогда с «Мэй Юань Цзи» всё по-прежнему в порядке?
Ши Чжэнь-нян никак не ожидала, что он пришёл к ней по такому поводу, и несколько мгновений сидела в оцепенении, прежде чем смогла прийти в себя. Она медленно подошла к столу и села, жестом велела служанке закрыть дверь.
— Господин Лян-сюцай пришёл ко мне именно из-за этого? — мягко спросила она.
На лице Лян Куна читалось явное раздражение:
— А из-за чего же ещё? Мы хоть и обручены, но свадьбы ещё не было, и наши частные встречи и без того не вполне приличны.
Неприличны? Ши Чжэнь-нян вспомнила, как не раз сама приходила в дом Лян — неужели, по его мнению, это тоже было неприлично?
Собравшись с мыслями, она тихо проговорила:
— Раз господин Лян-сюцай так обеспокоен, значит, во всём виновата я. Только вот… я и сама не вправе решать такие дела…
— Так ты говорила об этом с отцом и с дядей? Что они сказали? — перебил её Лян Кун.
— Конечно, говорила! — поспешно ответила Ши Чжэнь-нян. — Я сказала, что эта У Мэй-нян угрожала господину Ляну, мол, пойдёт к начальнику образования и добьётся лишения вас звания, а ещё, что теперь у неё своя закусочная, и она может составить нам серьёзную конкуренцию, так что с ней нужно разобраться как можно скорее.
Ши Яньгуй выдал Ши Чжэнь-нян за Лян Куна именно потому, что тот был сюцаем, а если он этого звания лишится, семье Ши это тоже не пойдет на пользу.
Лян Куна, похоже, вполне устроил такой ответ. Он тут же переспросил:
— И что твой отец сказал?
Он всё время говорил «твой отец», ни разу не назвав его «дядей», и Ши Чжэнь-нян невольно нахмурилась.
— Отец тоже счёл мои слова разумными, — спокойно сказала она, — и сказал, что обсудит это с дядей. А вот что они решили потом — я уже не знаю.
Лян Кун презрительно хмыкнул:
— Твой дядя ведь ни в торговле не смыслит, ни дел никаких не ведёт — что там обсуждать с ним твоему отцу?
Ши Чжэнь-нян терпеливо объяснила:
— Хоть у дяди и нет своего дела, в доме у него есть кое-какие накопления. К тому же среди его друзей есть весьма влиятельные люди, один из них и вовсе официальный императорский купец. А главное — приданое ведь украли именно у него, вот потому отец и хотел, чтобы он вмешался.
Выслушав эти доводы, Лян Кун замолчал — возразить было нечего.
Подумав немного, он сказал:
— Тогда ты сходи домой и ещё раз поговори с дядей. Пусть найдёт способ закрыть «Мэй Юань Цзи». Ты ведь сама говорила: раз у «Мэй Юань Цзи» такой бойкий бизнес, то со временем это непременно скажется на делах вашего «Цуйсянь Лоу». Если так объяснишь, отец твой сразу поймёт, что к чему.
Как бы то ни было, главное сейчас — заставить «Мэй Юань Цзи» закрыться. Посмотрим, как эта Мэй-нян тогда выкрутится без опоры и без заработка,!
Однако Ши Чжэнь-нян, всегда покладистая и кроткая, услышав это, вдруг покачала головой.
— Из-за этой истории отец с дядей уже несколько дней ругаются. Если я сейчас снова подниму этот разговор, дядя точно не согласится.
Лян Кун вспыхнул от ярости:
— Ты же сама говорила, что твой дядя рассчитывает на ваш ресторан, чтобы прокормить свою семью. И при этом он не может помочь с такой пустяковой вещью? Или это он не хочет помогать, а может, на самом деле это ты не хочешь мне помогать?
Увидев, как Лян Кун буквально взбесился, Ши Чжэнь-нян сперва испугалась, но вскоре в её сердце стало холодно. Зачем же Лян Кун так рвётся добиться своего?
Она глубоко вдохнула и, набравшись смелости, тихо спросила:
— Господин Лян-сюцай вы… вы так стремитесь взять эту У Мэй-нян в наложницы?
Лян Кун сжал брови в суровую складку и резко сказал:
— Что у тебя в голове? Кто такая У Мэй-нян — ты ведь и сама прекрасно знаешь! Если её не принять в мой дом, неужели можно позволить ей и дальше бесчинствовать снаружи, разрушая моё будущее?
Ши Чжэнь-нян не осмелилась задавать больше вопросов, но напор Лян Куна, его готовность во что бы то ни стало добиться Мэй-нян, вызвали в её душе острое чувство тревоги. Он говорил одно… но действительно ли думал то же самое?
Действительно ли у него к У Мэй-нян нет ни капли чувства?
Если Лян Кун всё же питает к Мэй-нян какие-то чувства, то в будущем, пусть она и станет законной женой, всё равно будет лишь пустым именем при живом человеке. Если даже связь, завязанная с детства, помолвка с юных лет, может быть им так просто отброшена — разве ждёт её счастливая жизнь рядом с таким человеком?
Ши Чжэнь-нян мысленно перебирала всё снова и снова, душа её сжалась от горечи и тревоги.
А Лян Кун, будто ничего не замечая, всё твердил о своём, допытываясь, может ли семья Ши добиться, чтобы власти закрыли «Мэй Юань Цзи». Под напором расспросов Ши Чжэнь-нян не осталось ничего другого, как пообещать, что постарается ещё раз уговорить родных, и попросила его не волноваться.
Только получив нужный ответ, Лян Кун покинул чайный дом. А вот Ши Чжэнь-нян, уходя, едва передвигала ноги — шаги её были тяжёлыми. Правильным ли было решение родителей выдать её замуж именно за этого человека?
После случая с Чжан-фуши Ван Мэн и прочие стали гораздо вежливее с простым народом, живущим в переулке. Поскольку семья Ши так и не смогла предъявить необходимые доказательства, все конфискованные вещи были возвращены Чжан-саньцзы и остальным. Жители трёх переулков получили обратно своё добро, и к Гу Наньсяо прониклись искренней благодарностью, а заодно и к Ван Мэну с другими стали относиться куда приветливее.
Так что этим утром Ван Мэн, Сяо Люцзы и ещё человек тридцать из стражи ходили по дворам, попеременно беседуя с каждой семьёй — записывали, кого только могли припомнить из подозрительных чужаков, слушали, как тетя Чжан и тетя Ван делились житейскими новостями, а заодно вынужденно отвечали на вопросы всех этих тёток и бабушек: женаты ли, сколько детей в семье и когда собираются жениться, если ещё не женаты.
Они то и дело старались подбодрить себя мысленно, надеясь — ну вот, если только дотерпеть до полудня, тогда можно будет вернуться в «Мэй Юань Цзи» и как следует пообедать.
Сегодня больше всех радовалась тетя Чжан — весь приданое её дочери вернули в целости, и говорила она без умолку. Слушал её как раз Сяо Люцзы — честный и добродушный стражник, и тетя Чжан, найдя в нём благожелательного собеседника, тут же уцепилась за него и принялась без устали рассказывать.
А Сяо Люцзы изо всех сил старался не поддаться соблазну пуститься в сплетни и всячески пытался вернуть разговор к делу.
— Чжан-данян, вы постарайтесь вспомнить хорошенько: кроме тех, кого вы уже упоминали — точильщиков ножей, мастеров по изготовлению посуды, торговцев персиками — не заходили ли в переулок какие-нибудь ещё незнакомые люди?
— Ай, если уж ты так спрашиваешь, то таких наберётся немало, — оживлённо ответила тетя Чжан. — А старьёвщик, что мебель старую скупает, не считается? Или, скажем, коробейник, что ленты да заколки продаёт…
*Кондже из консервированного яйца и постной свинины 皮蛋瘦肉粥
Обновлено: 19.02.2026