Мэй-нян не было ни малейшего дела до переживаний Ван Мэна и остальных — в эту минуту она была полностью поглощена приготовлением колбасы.
Сушёные оболочки замачивались в тёплой воде и откладывались в сторону до нужного момента. Постную свинину она мелко рубила, сало нарезала аккуратными кубиками. В фарш добавлялись несколько яиц, вливалась вода, настоянная на луке и имбире, всё тщательно перемешивалось. Затем всыпалась соль, сахар, соевый соус, молотый перец и прочие приправы, после чего масса вымешивалась до клейкости.
Фарш оставлялся немного настояться, а тем временем Мэй-нян вынимала размякшие оболочки и как следует промывала их изнутри и снаружи. Так как под рукой не оказалось инструмента для наполнения колбасы, она велела Сы Цзю найти кувшин с узким горлышком. Осторожно разбив корпус сосуда и оставив только горлышко, она натянула на него оболочку, а внутрь стала аккуратно продавливать фарш при помощи скалки.
Фарш нужно было равномерно проталкивать внутрь оболочки, заполняя её примерно на восемь-девять десятых объёма. Когда одна оболочка была полностью наполнена, она перевязывалась хлопчатобумажной нитью на участки, после чего Мэй-нян протыкала её тонкой бамбуковой шпажкой в нескольких местах, чтобы выпустить воздух. Так повторялось до тех пор, пока весь фарш не оказался в оболочках.
В кастрюлю наливалась вода, и как только она закипала, но ещё не начинала бурлить, туда опускались колбасы. Варились они примерно столько, сколько нужно, чтобы сварить рис — после чего их вынимали, обсушивали и оставляли остывать.
На дно жаровни укладывались сахар и чайные листья, сверху подвешивались отваренные колбасы. Под слабым огнём начинал идти желтоватый дым, крышка жаровни закрывалась, и начиналось копчение.
Колбасы, прокопчённые с добавлением сахара, приобретали особенно выразительный цвет и выглядели куда аппетитнее.
Этот этап, на первый взгляд, казался простым, но на деле требовал тонкой настройки жара: традиционный метод копчения плохо поддавался контролю температуры — если огонь был слишком слабый, колбаса не приобретала нужный цвет, а если слишком сильный, вкус становился горьким, да и внешний вид портила тёмная корка. Поэтому Мэй-нян следила за огнём лично и, наконец, смогла удачно прокоптить все колбасы.
Готовые копчёные колбасы она развесила сушиться — так их было легче хранить, а к тому же снаружи образовывалась сморщенная плёнка, добавляющая текстуре изделия приятную для жевания упругость.
Когда работа с колбасами была закончена, Мэй-нян велела всем прибрать на кухне и разойтись по своим комнатам спать. Что же до чиновников, сидящих в главном зале, — никто из домашних не проявил к ним интереса.
Редкий случай, когда не нужно было думать, что готовить на завтра, позволил Мэй-нян наконец-то расслабиться. Она проспала до самого рассвета. Когда она проснулась, Цзюань-нян с остальными уже готовили завтрак, и даже в заднем дворе стоял густой, насыщенный аромат еды.
Увидев, как Мэй-нян с заспанными глазами входит на кухню, Цзюань-нян сказала:
— Вторая сестра, что ж ты не поспала подольше? Каша ещё не сварилась.
Юнь-эр подала ей чашу тёплой воды:
— Вторая сестра, выпей водички, горло промочи.
Мэй-нян взяла чашу и сделала несколько глотков, а увидев, что все заняты, тоже подошла помочь.
— В кастрюле варится пшённая каша с красными финиками, вон та пароварка с цветочными булочками, свинина Бацзыжоу и маринованные яйца уже разложили. Вторая сестра, — обратилась Цзюань-нян, — посмотри, может, ещё чего добавить?
Мэй- нян подняла глаза на связку красной колбасы, висевшую у окна, и сказала:
— Сними-ка ту колбасу, добавим ещё одно блюдо.
Цзюань- нян не сдержалась и воскликнула:
— Тут уже и мясо, и яйца — более чем достаточно! Колбасу лучше в другой раз съесть.
Мэй-нян улыбнулась:
— Ну мне ведь захотелось, сестра. Сытый живот — залог сил для работы, разве не так?
Цзюань- нян, услышав её слова, невольно смягчилась и, как и следовало ожидать, послушно сняла связку колбасы.
Мэй-нян поставила на маленькую печку сковороду, смазала дно тонким слоем масла, затем взяла нож и сделала на колбасах несколько продольных надрезов, после чего уложила их в разогретую сковороду.
Прошло всего мгновение, и колбаса в сковороде уже зашипела, пуская сок и жир, а густой, насыщенный аромат начал наполнять кухню и расползаться далеко вокруг.
Вскоре на столе уже красовались тарелка за тарелкой с утренними блюдами.
Нежное, распадающееся мясо Бацзыжоу, облитое густым соусом «тигровое» яйцо с морщинистой корочкой, пропитанный ароматным бульоном маринованный тофу, горячие зелёные булочки с луковым маслом, сладковатая и густая пшённая каша с красными финиками, остро-кислая, бодрящая квашеная закуска — всё это источало такой аромат, будто у запахов вдруг выросли ноги, и они толпой выбежали наружу.
Ван Мэн и остальные, что за всю ночь лишь грызли холодные лепёшки, уловив доносящийся из кухни аромат, ощутили такую тоску по нормальной жизни, что словно потеряли всякое желание жить. За столько лет службы им ещё не доводилось попадать в такое жалкое, унизительное положение, как на этот раз.
А в это время семья У спокойно сидела вокруг стола, кто-то наливал кому-то кашу, кто-то подавал булочку — всюду смех и радость, полное довольство. Глоток горячей пшённой каши с финиками, укус мягкой ароматной булочки, ломтик квашеного овоща — и в животе тут же становилось тепло и уютно, будто весь мир налаживается.
Мэй-нян насадила колбаски на бамбуковые шпажки, чтобы всем было удобно есть прямо с руки. Тёмно-красная оболочка скрывала внутри тщательно приправленный свиной фарш. Стоило откусить кусочек, как тут же ощущалась упругая текстура, плотное мясо и насыщенный, глубокий вкус, в котором копчёный аромат сливался с мясной сочностью в по-настоящему неотразимое сочетание — остановиться было невозможно. Мягко-упругая оболочка обволакивала смесь мясного фарша, нарезанных кусочков и крошечных вкраплений сала, придавая вкусу сложность и объём. Сочное, солоновато-пряное, чуть сладковатое и поразительно ароматное — всё это создавало настоящий фейерверк ощущений, с каждым укусом отгоняя прочь любую печаль.
Если вкус начинал казаться слишком насыщенным, можно было сделать глоток каши или закусить кусочком квашеной капусты — и сразу во рту становилось свежо, а аппетит просыпался с новой силой.
Все ели и разговаривали, и еда на столе исчезала на глазах.
Пока в доме царило тепло, уют и радость, снаружи обстановка становилась всё напряжённее, словно воздух натянулся, как струна.
— Это лавка моей семьи! Там мои дочери, мои сыновья — с чего это я не могу войти?! — У-данян была вне себя от ярости и с громким возмущением кричала на чиновника, преградившего ей путь у двери.
Прошлой ночью, когда У Пэн и У Син так и не вернулись домой, она уже почувствовала, что дело неладное. А с утра, услышав, что лавку «Мэй Юань Цзи» опечатали по приказу властей, она, не теряя ни минуты, пристроила младших детей в лавке у Чжан-эр и сразу же помчалась сюда.
Но стоило ей дойти до входа, как услышала от стражника: посторонним вход воспрещён?
Да как же так — это лавка её дочери, а она, выходит, посторонняя?!
Чиновник, всю ночь просидевший на ветру у дверей, был явно не в духе и резко отрезал:
— Да плевать мне, кто ты! Сверху пришёл приказ — лавка опечатана, и никому входить нельзя! А не уйдёшь — запру в тюрьму, и жалеть не стану!
Он думал, что этими словами легко прогонит У-данян. Но та, услышав, что её могут забрать, вдруг села прямо на землю, как была, бухнулась всем телом.
— Небеса да что ж это творится, нет больше закона на свете! За что нас, семью У, так?! Всех детей заперли, из дома не выпускают — теперь и меня, старую, тоже в тюрьму?! Да пусть уж сажают, чем мне тут снаружи, как на муравей раскалённой сковороде, сидеть да с ума сходить, будто по живому тупым ножом режут...
Как раз было утро — время, когда все выходят по делам, — и пронзительный вопль У-данян, словно удар грома среди ясного неба, мгновенно привлёк к себе внимание прохожих. За считанные мгновения у лавки собралась толпа зевак.
— Йо, так «Мэй Юань Цзи» и вправду опечатали? Они ведь просто обеды в коробочках продавали, кому ж такое помешало?
— Ай, жалко семью У — вдова с сиротами, столько лет У-данян сама всё тянула, лепёшки пекла, кое-как детей на ноги поставила. Только чуть легче зажили, только дети выросли и начали своё дело, так сразу лавку прикрыли?
— А что ты хочешь — нет у них заступника. Одна баба с лепёшками — чем она могла провиниться? Просто видят, что некому постоять за них, вот и давят...
Глядя, как У-данян сидит на ступеньках, хлопает по земле и жалобно причитает, народ невольно проникся сочувствием — весь гнев толпы обратился против властей. Тот самый чиновник, что только что пугал старуху тюрьмой, вдруг понял, что угодил в осиное гнездо. Под взглядом десятков свидетелей ему стало никуда деться: ни шагу вперёд, ни назад, лицо налилось кровью, он так и не сумел выдавить из себя ни слова.
В этот момент с краю толпы раздался властный голос:
— Расступиться! Все расступитесь!
Люди обернулись и увидели, как с той стороны улицы приближается целая процессия чиновников. Впереди шло несколько ловцов, расчищая дорогу, за ними следовали стражники и солдаты, а в самом центре — тёмно-синий чиновничий паланкин, который несли вчетвером. Занавеска была плотно опущена, и разглядеть, кто находится внутри, было невозможно.
Увидев это внушительное шествие, толпа притихла — люди в испуге расступились, торопливо освобождая дорогу. Чиновник, охранявший вход, едва заметил приближение процессии, тут же встрепенулся, словно увидел спасение, и поспешил навстречу, низко поклонившись:
— Господин Чжан, вы наконец прибыли!
Следом за паланкином шёл мужчина средних лет с хмурым лицом. Его взгляд тут же остановился на У-данян — вся в пыли, со слезами и криком, она производила жалкое впечатление.
— Что здесь происходит? — холодно спросил он.
Чиновник у дверей поспешил с докладом:
— Докладываю, господин! Эта старуха тут буянит, пытается прорваться внутрь!
Подчёркнуто брезгливо махнув рукой, Чжан-фуши* приказал:
— Быстро убрать её, не мешайте господину командующему вести следствие!
(ПП: фуши - официальный титул. Является заместителем различных посланников.)
Офицер с радостью подхватил приказ:
— Слушаюсь! — и тут же окликнул нескольких подчинённых.
Несмотря на крепкое телосложение, У-данян была не в силах противостоять чиновникам, вооружённым дубинками. Почувствовав опасность, она невольно отступила на шаг. Стая ловцов бросилась к ней, словно волки — злые, решительные, уже тянулись руками, чтобы схватить её.
И вдруг — в самый этот миг — из-за спины У-данян, из-за плотно закрытых до того дверей, раздался чёткий и холодный голос:
— Стойте!
Все взоры обратились к распахнувшейся двери, где, словно из света, появилась девушка в светло-зелёной куртке и юбке цвета лунного сияния. Утренние солнечные лучи озарили её фигуру, придавая ей вид спокойной, но непреклонной — она стояла на пороге, прямая, как молодой побег бамбука.
Мэй-нян вышла за порог, помогла У-данян подняться и, стоя рядом, уставилась на Чжан-фуши своими глазами, холодными, как звёзды в зимнем небе, — прямым, пронзительным взглядом, от которого тот невольно вздрогнул. Он замер, и только спустя мгновение нашёлся, что ответить:
— А ты кто такая?
Чиновник у ворот поспешил подсказать:
— Господин, эта девчонка — хозяйка «Мэй Юань Цзи», У Мэй-нян.
Чжан-фуши никак не ожидал, что владелицей лавки окажется девица лет шестнадцати-семнадцати. Он был ошеломлён, и лишь спустя короткое замешательство пришёл в себя.
— У Мэй-нян, значит? А ты с какой стати мешаешь чиновникам исполнять обязанности?
Мэй-нян сделала шаг вперёд и встала на верхнюю ступеньку крыльца, глядя на него сверху вниз. В её взгляде не было ни тени страха, только холодная решимость.
— Осмелюсь спросить, господин: а с какой стати вы собираетесь схватить мою мать?
Чжан-фуши, публично поставленный под сомнение, почувствовал, как лицо его наливается краской. Он мрачно процедил:
— Эта старуха мешает следствию — значит, подлежит аресту!
Но Мэй-нян не отступила ни на шаг:
— А в чём же, позвольте узнать, она помешала? Прошу уважаемого господина при исполнении доложить — моя мать вас ударила? Оскорбила? Или, может, преградила вам путь и не дала выполнить приказ?
Чиновник у ворот, на которого она обратилась, и сам не ожидал от неё такой отточенной речи. Он открыл рот, но так и не смог вымолвить ни слова.
Увидев, что тот не может ответить, Мэй-нян холодно продолжила:
— Моя мать пришла сюда, потому что мы с братьями не вернулись домой на ночь, и она, волнуясь за нас, пришла нас искать. А этот чиновник не только не впустил её, но ещё и грубил ей. Осмелюсь спросить, господин, в чём же её вина?
— Она сидит у двери собственной закусочной и высказывает тревогу за своих детей — и за это вы хотите её схватить? Нарушила ли она какой закон? По человеческим чувствам — она мать, беспокоящаяся о своих детях; по разуму — эта лавка принадлежит нашей семье, это наш собственный дом, при чём здесь посторонние? Прошу вас, скажите, чем именно мы прогневали чиновников? В чём заключается наше так называемое «препятствование»?
Чжан-фуши побагровел от злости и унижения, и, повысив голос, крикнул:
— Ты, дерзкая девчонка, только и знаешь, что криво говорить! Я сказал: это следствие, и точка! Не видишь, сколько людей пришло расследовать дело? Немедленно убирайся с дороги!
Но Мэй-нян и не подумала сдвинуться:
— Во всех делах есть предел разумному. Одним словом «следствие» вы закрыли нам лавку — не соблаговолите ли объяснить, господин, в чём тут вообще разум?
Позади неё Хань Сянмин, Те Чжу и другие, давно сдерживавшие негодование, не выдержали — и тоже заговорили разом:
— Верно! В чём мы провинились? С какой стати вы запечатали нашу лавку?!
— Говорите, будто мы подкупили чиновников, будто прячем краденое. Хорошо! Кого подкупили? Пусть выйдет и скажет! Где краденое? Принесите и покажите!
— Мы, простые люди, еле-еле зарабатываем себе на хлеб, — раздался ещё один голос из толпы, — а вы, как хотите, так и творите: захотели — и лавку опечатали! Кто после этого вообще осмелится торговать?
— Словом оговорить человека, будто плевком кинуть — вы, чиновники, разве не должны думать о народе? Или хотите, чтоб мы впрямь умирали от голода?!
Эти слова, сказанные с такой горечью и возмущением, вызвали живой отклик у всей собравшейся публики. Люди начинали одобрительно кивать. Особенно сильное волнение охватило лавочников и торговых помощников из соседних магазинов — в душе у каждого возник холодок: «Сегодня запечатали Мэй Юань Цзи, а завтра что — нас?» Это было словно общее горе, обострившее чувство взаимной уязвимости.
— Совсем уже, только и знают, как обижать слабого!
— Сегодня «Мэй Юань Цзи» закрыли, а завтра, глядишь, и до нашей лавки доберутся!
— Если так пойдёт, какой дурак ещё решится за прилавок встать?
Чиновники пытались перекричать толпу, ругались, требовали разойтись, но чем громче они кричали, тем сильнее бурлило возмущение. Один за другим люди начинали выкрикивать своё недовольство — гул нарастал, и уже ничьи окрики его не могли заглушить.
Чжан-фуши метался, как муравей на раскалённой сковороде, в панике собираясь приказать чиновникам разогнать народ дубинками, как вдруг его взгляд уловил лёгкое движение внутри носилок — из-за шёлковой занавески появилась изящная, белоснежная, длинная рука.
Он немедленно подался вперёд и, склонившись, почтительно спросил:
— Какие будут распоряжения, господин?
Изнутри носилок раздался ровный, бесстрастный голос:
— Ты запечатал их лавку.
Это не был вопрос — это было утверждение.
Короткая фраза, сказанная безо всякого гнева и упрёка, прозвучала для Чжан-фуши как ледяной ветер. У него по спине пробежал холодок, и он ещё сильнее согнулся в поклоне.
— Господин… раз было ваше распоряжение, как бы я посмел ослушаться…
— Ах так? — в голосе внутри послышалась лёгкая насмешка, словно бы невидимый человек чуть приподнял бровь. — То есть, по-твоему, это я велел опечатать лавку?
У Чжан-фуши подломились колени. Лишь хватаясь за носилки, он удержался на ногах и не упал.
— Н-нет… не ваш приказ… это я… я по глупости… сам допустил ошибку…
Дело было в том, что вчера господин Гу лишь вскользь сказал, что стоит приглядеться к этим людям. А он, Чжан-фуши, испугался, что промедление будет расценено как халатность, и в спешке велел сразу же опечатать «Мэй Юань Цзи».
Но разве он не был в своём праве? Когда сверху бросают обвинения во взятках, каждый в управе трясётся — никто не хочет, чтобы его самого сочли подкупленным. Поэтому и старались выслужиться, лишь бы не попасть под подозрение.
Ну подумаешь — лавочка с коробочными обедами. Никого ведь не арестовали, обысков не проводили. Всего лишь приставили пару чиновников, чтобы приглядывали: вдруг кто сбежать захочет или улики утащит. Разве это не обычная процедура при расследовании? Почему, спрашивается, нельзя было опечатать?
Во всём, как назло, виновата эта девчонка с острым языком. Осмелилась поставить под сомнение указ властей, да ещё так упорно отказывалась подчиниться — вот и раздули из мухи слона.
За короткое время в голове Чжан-фуши промелькнуло множество мыслей. К счастью, он вовремя понял, как надо себя вести, и быстро свалил всю вину на себя. Только поэтому господин Гу, сидевший в носилках, не стал развивать тему.
Изнутри раздался снова холодный голос:
— Значит, ты понимаешь, что теперь делать?
Чжан-фуши вытер со лба пот, поспешно выпрямился и резко окликнул чиновников, гонявших народ, чтобы те прекратили. Постепенно гул в толпе утих, люди немного поостыли, и тогда он подошёл к Мэй-нян.
— Мисс Мэй, это всё недоразумение. Нижестоящие не так поняли распоряжение, вот и закрыли вашу лавку. Просто вышла ошибка. Всё обсудим, но давайте-ка сначала пройдём внутрь.
Мэй-нян взглянула на него и спокойно спросила:
— А моя мать может войти?
Лицо Чжан-фуши на миг побледнело, но он всё же натянул вымученную улыбку:
— Конечно. Конечно может.
Казалось бы, Мэй-нян сейчас подхватит мать под руку и войдёт в дом. Но в следующую секунду Чжан-фуши услышал её очередной вопрос — и сердце у него ёкнуло.
— А скажите, — прозвучал спокойный, но твёрдый голос, — если мы пойдём внутрь, нас будут обыскивать?
Чжан-фуши открыл рот, но тут же осёкся — ответить сразу не смог.
У-данян, стряхнув с себя пыль, сердито бросила:
— Обыскивать в собственной лавке?! Да это ж просто издевательство!
Чжан-фуши, с усилием сохранявший остатки достоинства, проговорил сквозь зубы:
— Ну… что касается обыска… пока можно обойтись без этого. Но всё, что вы несёте с собой, мы обязаны осматривать.
Мэй-нян не стала заострять внимание на этом, а спокойно задала следующий вопрос:
— А не подскажете ли, господин, с какой целью вы, собственно, заняли нашу лавку? Какое именно дело вы здесь расследуете?
Чжан-фуши, измученный её бесконечными вопросами, нахмурился и ответил раздражённо:
— Это секретное следствие. Разве можно обсуждать такие вещи на улице?
— Секретное? — Мэй-нян приподняла бровь. — Раз это дело тайное, почему вы проводите его не в управе, а именно у нас в лавке?
Вновь прижатый к стенке, Чжан-фуши не нашёл, что ответить, и, только помедлив, выдавил:
— Мы подозреваем, что вы причастны к одному делу. Поэтому и ведём расследование. Вы теперь понимаете?
— Раз это всего лишь расследование, — холодно и отчётливо проговорила Мэй-нян, лицо её оставалось спокойным, но в глазах сверкал ледяной блеск, — тогда почему вы опечатали нашу лавку и не даёте нам свободно входить и выходить? Подозреваете нас в причастности к какому-то делу? Хорошо. Но есть ли у вас свидетели? Есть ли вещественные доказательства?
Вот и всё — разговор снова вернулся к началу.
Чжан-фуши понял, что спорить было бесполезно: если объяснять — она перебивает, если угрожать — не пугается. Ни словом, ни давлением не мог он её одолеть. Он уже начинал теряться в своей неловкости, как вдруг чиновники, стоявшие по обе стороны, начали поспешно расступаться, освобождая проход. Занавеска на паланкине слегка шевельнулась, и из них вышел высокий силуэт.
Мэй-нян вздрогнула, узнав этого человека.
На нём был чёрный чиновничий головной убор и ярко-алым мундир. Он был высок и строен, осанка безупречная, а лицо — с острыми бровями, глазами, как у феникса, и выдающейся красотой — притягивало взгляд. Лишь стоило ему появиться на улице, как все стихли. Казалось, даже жаркое утреннее солнце поблекло, отступив перед его присутствием.
Это был тот самый господин, с которым она столкнулась в чайной!
Увидев Мэй-нян, Гу Наньсяо слегка прищурился. В его глазах, до того спокойных, как гладь озера, вдруг промелькнула едва уловимая рябь.
Он достаточно просидел в паланкине, слушая перепалку, думая, что снаружи бузит какая-нибудь хитрая и дерзкая девчонка. Кто бы мог подумать — это оказалась она.
Гу Наньсяо неспешно сделал шаг и подошёл прямо к Мэй-нян и остальным.
— Твоё имя… — немного подумав, он произнёс: — У Мэй-нян.
Мэй-нян опустила ресницы и почтительно склонилась в полупоклоне:
— Мэй-нян приветствует господина.
Гу Наньсяо коротко кивнул в ответ, голос его оставался спокойным:
— Слушая твою речь, я уловил, что у тебя немало недовольства действиями властей. Это так?
Мэй-нян ответила сдержанно, но твёрдо:
— Мэй-нян не смеет быть дерзкой. Просто, когда чиновники без доказательств обвиняют меня во взяточничестве и укрывательстве краденого, разве я не имею права сказать хоть слово в свою защиту?
Гу Наньсяо, казалось, не ожидал, что даже стоя перед ним, эта девушка останется столь прямолинейной и несгибаемой. В его взгляде мелькнуло лёгкое удивление. «Сказать пару слов в защиту»? Он ведь слушал весь разговор с самого начала — и знал, что её речь была вовсе не «пару слов», а прицельная, аргументированная и цепкая, словно выстроенная по законам дебатов.
— Ты знаешь, какие последствия бывают за препятствование действиям властей? — холодно спросил он.
— Не знаю, — без колебаний ответила Мэй-нян, — но знаю другое: если позволять чиновникам подозревать и обвинять без оснований, и даже слова в своё оправдание не сказать — тогда всё, дело решено: нас запишут в преступники, а нашу лавку можно сразу закрывать.
Дело, ради которого даже сам командующий покинул управление — разве это может быть пустяк?
Если всё не разъяснится до конца, кто в будущем рискнёт переступить порог «Мэй Юань Цзи»? Кто осмелится есть в месте, которое в любой момент могут опечатать, да ещё и увезти всех посетителей в наручниках?
Если бы не крайняя нужда, разве простая девушка, рождённая в народе, решилась бы вступить в пререкания с властями?
Гу Наньсяо смотрел на эту тонкую, хрупкую на вид девушку и — впервые за всё время своей службы — вдруг усомнился в правильности привычных методов ведения расследования.
Помолчав немного, он сказал:
— На данный момент нет доказательств того, что вы нарушили закон. Но раз поступило обвинение, я обязан довести расследование до конца. Лавку вашу пока можно не опечатывать, но в течение нескольких дней вы не должны принимать гостей, а также никому из присутствующих нельзя покидать помещение без разрешения. Я намерен провести следственные действия прямо здесь. Вы готовы сотрудничать?
Мэй-нян, услышав столь вежливое и разумное объяснение от столь высокопоставленного человека, была искренне удивлена — это выходило за рамки её ожиданий.
Подумав немного, она спросила:
— Мы, конечно, готовы содействовать властям. Но смею узнать, господин, сколько дней займёт это расследование в нашей лавке?
Если и правда всего несколько дней — ну что ж, потерпеть можно. Но если эти чиновники останутся в лавке неизвестно на сколько, не позволят торговать, не дадут зарабатывать — что же тогда? Всем сидеть без дела и питаться ветром?
Гу Наньсяо чуть помедлил, затем спокойно произнёс:
— Не более трёх дней.
У Мэй-нян засветились глаза, она невольно улыбнулась.
— Господин мудр и справедлив. Уверена, за три дня правда будет установлена, и нам вернут доброе имя! — Она обернулась к толпе и громко сказала: — Через три дня «Мэй Юань Цзи» снова откроется, как обычно!
В ответ из толпы поднялся радостный гомон.
— Отлично! Через три дня снова будем есть в «Мэй Юань Цзи»!
— Три дня на расследование? Вот это господин — умеет дело вести!
— А девушка Мэй — просто молодчина!
Мэй-нян снова поклонилась Гу Наньсяо, затем, взяв под руку У-данян и жестом подзывая остальных, вернулась в дом.
Чжан-фуши поспешно распахнул двери, с почтением пропуская Гу Наньсяо внутрь.
В просторном зале, где с двух сторон сновали чиновники и солдаты — кто вверх по лестнице, кто вниз, — У-данян, держа Мэй-нян за руку, то и дело засыпала её вопросами. Но каждый занимался своим делом, и пока никто никому особенно не мешал.
Мэй-нян, вместо того чтобы сразу отвечать на расспросы матери, сама заговорила:
— Мама, ты завтракала?
У-данян, глядя на спокойное и невозмутимое лицо дочери, подавила в себе волнение и досаду, только вздохнула:
— Какое тут завтракать… По улицам пошёл слух, что вашу лавку опечатали, я так перепугалась, что и лепёшек печь не стала — сразу бросилась сюда!
Мэй-нян усадила её на скамью и с улыбкой сказала:
— Не волнуйся, мама. Как раз осталась каша и кое-какие блюда — я сейчас разогрею, поешь сначала, потом поговорим.
Но Цзюань-нян остановила её:
— Я разогрею. Вторая сестра, ты побудь с мамой, поговори с ней.
Она знала, что по сравнению с Мэй-нян не отличалась выдержкой и соображением, и если У-данян начнёт расспрашивать её, она, чего доброго, сама всё перепутает, ещё и расстроит мать сильнее. Лучше уж пусть говорит Мэй-нян.
И точно — стоило Цзюань-нян уйти на кухню, У-данян тут же снова принялась за своё:
— Мэй-эр, что тут вообще произошло?
Мэй-нян немного подумала и, стараясь говорить как можно проще и спокойнее, коротко пересказала, как Ли Тао однажды пришёл с предупреждением. Постаралась изложить всё в мягком тоне, без лишних подробностей и тревоги.
— …Мама, ты не переживай. Мы живём честно и по совести, нечего нам бояться. Подождём, пока расследование закончится, и всё снова наладится.
Но даже при таких словах У-данян никак не могла успокоиться. Она всё ещё с тревогой говорила:
— Мэй-эр, ты ещё мала, ты не понимаешь, как это страшно. Стоит людям узнать, что мы замешаны в деле со скупкой краденого — и кто потом решится есть в нашей лавке? Да ты же сама только что на глазах у всех поставила тех господ в неловкое положение, а если они затаят злобу, не дай бог — отомстят тебе…
*Копченая колбаса 烟熏红肠
Обновлено: 18.01.2026