Цыплёнок в соусе был ярким и аппетитным, варёная рыба — насыщенного алого цвета, привлекавшая взгляд; хрустящий жареный тофу источал густой аромат, арахис со шпинатом сочетались красным с зелёным, а ямс с древесными грибами — чёрным с белым. На столе пестрела палитра блюд, от одного только вида которых разыгрывался зверский аппетит.
Особенно выделялась большая гора хрустящего жареного мяса в самой середине стола — от неё просто невозможно было отвести глаз. Каждая полоска была золотисто-румяной, упругой и полной, с блестящей, искрящейся от масла корочкой, источающей густой, захватывающий дух аромат.
Кто бы вытерпел такую картину? Не дожидаясь приглашения, все дружно потянулись за палочками и с жадностью принялись за еду. В тот же миг из нескольких комнат на втором этаже раздалось синхронное хрустящее чавканье.
Стоило сделать один укус — и хрустящая оболочка тут же с треском лопалась, выпуская жар и мясной аромат, мгновенно наполнявший рот. Снаружи — хруст, изнутри — сочная мягкость, жирность была как раз в меру, не навязчивая, а ароматная и вызывающая привыкание. Чем больше ел, тем сильнее хотелось ещё, остановиться было просто невозможно.
Тарелки с жареным мясом опустели одна за другой, а кое-кто, так и не насытившись, крикнул в сторону выхода:
— Ещё одну тарелку!
Эти слова будто дали стартовый сигнал к битве — из каждой комнаты один за другим полетели те же самые возгласы:
— Официант! Нам тоже ещё одну!
— Нам в комнату две тарелки хрустящего мяса и чайник чая!
Слушая, как гости один за другим громко выкрикивают заказы, Хань Сянмин изо всех сил старался дышать ровно, снова и снова вдыхая, чтобы заставить себя удержать на лице радостную улыбку. Он, как и велено, выносил всё новые и новые тарелки с хрустящим мясом.
Кто-то спросил, нет ли у них вина, и Хань Сянмин, с нескрываемым сожалением, ответил, что нет, при этом несколько раз извинившись. Любителям выпить ничего не оставалось, как отказаться от своей затеи — впрочем, еда и без того была настолько вкусной, что полностью заглушала любую жажду. Раз уж вина нет, значит, можно просто съесть побольше.
Только когда все наелись до отвала, напившись супа и насытившись до предела, компания с неохотой отложила палочки.
В комнате, где сидели Ван Мэн и Сяо Люцзы, съели больше всех. Ван Мэн теперь довольный, как никогда, откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и с наслаждением пил чай.
Кто-то, радостно уставившись на него, заметил:
— Вот это Ван-дагэ молодец! Даже такую маленькую забегаловку смог отыскать!
При этих словах все закивали в знак согласия.
— Точно! Кто бы мог подумать, что в каком-то магазинчике коробок кормят лучше, чем в городском ресторане!
— Я ведь тогда не поверил, когда Сяо Люцзы рассказывал, думал, мол, что он просто не пробовал ничего путного и не разбирается! Сяо Люцзы, это я тебя зря обидел — прости меня, братец, не прав я был!
— Да ладно тебе, брат, чего ты — ерунда же! Если всем нравится, давайте просто почаще заходить! Благо рядом, хоть каждый день ходи, не проблема!
И в самом деле, при мысли о том, что теперь они смогут регулярно есть в «Мэй Юань Цзи» эти дивные блюда, у всех поднялось настроение, и за столом царила искренняя радость.
Неожиданно в углу раздался голос, который резко выбивался из общего весёлого гомона.
— Хех, ещё надумали, мол, каждый день сюда ходить… Боюсь, недолго вам осталось так вольготно жить!
Ван Мэн с остальными обернулись и увидели, что это сказал стражник Цзян Лаосань.
Тот, судя по всему, тоже уже наелся досыта — лениво ковырял зубы серебряной шпилькой, с опущенными веками, будто о чём-то раздумывал.
Сяо Люцзы знал, что Цзян Лаосань много лет дежурит у ворот, и уж чует новости куда раньше других, потому тут же спросил:
— Брат Сан, это ты к чему сейчас сказал?
Цзян Лаосань покашлял пару раз и ответил:
— А что тут непонятного? Целый месяц вы туда-сюда бегали — и чем это, в конце концов, обернулось?
Слова его прозвучали с явным намёком, и Ван Мэн не выдержал:
— Ещё спрашиваешь, чем! Небось, семья Ши и сами не знают, сколько у них ценного добра пропало — каждый день скандалы в ямене устраивают! А мы из-за них как дураки на улице и в дождь, и в ветер, а толку — ни гроша!
Сяо Люцзы с другими стали его успокаивать:
— Да ладно тебе, Ван-дагэ, ты же выложился по полной — мы ведь за эти дни чуть ли не весь Южный город вверх дном перевернули! Кто вообще что-нибудь видел из их сокровищ?
— Ха! А может, они просто обнищали, и никакого приданого у них не было, вот и разыграли спектакль, будто его кто-то украл — чтобы не попасть впросак перед людьми!
— Или вообще зацепились с кем не тем, а те и прихватили их добро — да, скорее всего, уже и сожгли всё, и продали, и из столицы вывезли! А мы теперь бегаем, как ослы на воротине!
Этих ловцов, как только им поручили дело с розыском, стали каждые три-пять дней вызывать в следственное ведомство, то к допросу, то на разбор, и всем это уже осточертело до крайности.
Цзян Лаосань с глухим стуком поставил чашку на стол и сказал:
— Не важно, что там на самом деле у этой семьи Ши. Раз уж поручили дело вам — вам и выполнять. Вас там в уголовном управлении ещё и не так уж часто спрашивали, а вы уже ноете. А если вдруг сам господин командующий начнёт интересоваться…
Он хмыкнул, глухо усмехнулся, но больше ничего не добавил. Имя командующего будто повисло в воздухе — при его упоминании все мгновенно притихли, словно по команде.
Прошло с минуту, прежде чем Ван Мэн осторожно спросил:
— Брат Сан, а кто они вообще такие, эти Ши? Я вот никогда не слышал, чтобы кто-то из их семьи служил по ведомству. С чего это начальство так распереживалось, что даже сам господин Гу за дело взялся?
Семья Ши была не больше чем зажиточное, но среднее семейство из Южного города — ни титулов, ни чинов, ни даже простого сдавшего экзамены. Откуда у них вдруг такая поддержка сверху, что за них лично вступается сам командующий Гу?
На вопрос Ван Мэна все как один уставились на Цзяна Лаосаня. Тот чмокнул языком, неторопливо прищёлкнул зубами и только потом медленно произнёс:
— Тут ведь все свои, я вам скажу, только смотрите у меня — никому, ни слова!
Все дружно закивали, наперебой заверяя, что ничего никому не проговорятся.
Только после этого Цзян Лаосань понизил голос и сказал:
— Слышал я, что это евнух из дворца сам пришёл к господину Гу. Иначе — такое дело, пшик да и только, кто бы осмелился тревожить самого господина Гу?
— Евнух?! — воскликнул Сяо Люцзы, за что тут же получил от Лаосаня сердитый взгляд. Только тогда он опомнился и поспешно понизил голос: — Ты хочешь сказать, это как-то связано с дворцовыми евнухами?
— Тише будь! — отругал его Цзян Лаосань. — Тебе жизнь не дорога, а мне — дорога! — Только после этого продолжил: — И я сам-то лишь сегодня почувствовал, что тут что-то нечисто. Так что вы, пока всё ещё тихо, спешите передохнуть, да и домашние дела приведите в порядок. А то не ровён час, через пару дней будет уже не до сна!
После его слов у всех как по команде вспыхнуло нетерпение поскорее уйти.
— Ай, уже сколько времени! Пора бы и по домам, выспаться как следует!
— Да-да, мне ещё вниз сбегать надо — взять немного той самой хрустящей свинины, моя жена точно такое любит!
— И я куплю! Мой мальчишка вечно что-нибудь жевать требует, вот ему будет лакомство…
Стоило вспомнить вкуснейшее хрустящее мясо, как разговоры сразу сошли на нет — все кинулись вниз, стараясь успеть, пока всё не раскупили.
Ван Мэн с товарищами не только наелись вдоволь, но и прихватили с собой не один свёрток. Напоследок бросили, чтобы всё записали в долг — настроение у них было отличное, а вот у Хан Сянмина с У Пэном и прочими радости на лице не прибавилось.
— Вторая сестра, — сказал У Пэн, указывая на счётную книгу, — они сегодня не только ели, но ещё и упаковали больше тридцати порций…
На страницах счётной книги жирным, сочными чернилами прибавились новые строки — и не самые скромные.
Мэй-нян посмотрела на счётную книгу и сказала:
— Не переживай. Если они и впрямь едят чересчур много, я найду способ, как с них эти деньги получить.
Пару раз угостить — она могла себе позволить. Но если Ван Мэн с компанией решили превратить «Мэй Юань Цзи» в бесплатную столовую, то уж она молчать не станет — непременно найдёт способ заставить их платить по счетам.
Услышав это, У Пэн заметно повеселел. Раз вторая сестра так говорит — значит, у неё точно есть план. А ему теперь оставалось лишь одно — аккуратно вести учёт, чтобы, когда придёт время взыскивать долги, не возникло ни малейшей путаницы.
Утром в тот день мать У Пэна, У-данян, собиралась на рынок за покупками, поэтому оставила У Юэ и маленького Шитоу в «Мэй Юань Цзи», чтобы за детьми могли присмотреть.
Мэй-нян, ничем особенно не занятая, развлекала малыша разговорами. Услышав, как тот сбивчиво и по-детски рассказывал, что бабушка у него всё время занята, а когда он голоден, сам берёт себе шаобинг, — её охватило сострадание к ребёнку.
К счастью, Цзюань-нян с девочками только что принесли корзину речных креветок. Мэй-нян велела Юнь-эр очистить немного, чтобы приготовить для Шитоу что-нибудь вкусненькое.
Она разбила в миску несколько яиц, добавила тёплой воды и щепотку соли, затем аккуратно размешала массу до однородности. Ложкой сняла с поверхности пену, всыпала в миску промытые креветки, накрыла крышкой и поставила миску в пароварку.
Не прошло и времени, как блюдо было готово — за время одной палочки благовоний.
Мэй-нян, подложив ткань, осторожно вынула миску, сняла крышку — и тут же вверх взвился белый, густой пар.
Когда пар рассеялся, Мэй-нян взяла тонкий острый нож и провела им по поверхности яичного крема, нарезав его на аккуратную сетку из пересекающихся линий.
Капнула немного кунжутного масла, плеснула соевого соуса, слегка покачала миску, чтобы ароматные капли равномерно впитались в яйцо. В тот же миг над блюдом распространился необыкновенный запах.
Золотистый, гладкий яичный крем, сверху украшенный белоснежными с розоватым отливом креветками, в обрамлении кунжутного масла и соевого соуса — стоило только вдохнуть этот аромат, как слюнки тут же набегали.
Цзюань-нян только тогда поняла, что это блюдо приготовлено специально для Шитоу, когда услышала, как Мэй-нян зовёт его есть на пару.
— Вторая сестра, — сказала она, — ты и так весь день на ногах, а ещё отдельно для него стряпаешь. Он же просто ребёнок — поел, попил, и ладно. Не балуй ты его так.
Мэй-нян, подавая яйцо ложкой, ответила:
— Сестра, ты с зятем в последнее время заняты с утра до вечера, о Шитоу совсем заботиться некогда. А я ведь его тётя, сердце не на месте — хоть что-то вкусное приготовить, пусть знает, что его не забыли.
Она положила полмиски крема с креветками для малыша, а остатки протянула Юнь-эр — поделиться с У Юэ.
Юнь-эр разделила поровну, одну часть отдала У Юэ, а другую накрыла крышкой и оставила на столе.
— Второй брат ещё не вернулся. Пусть это будет для него.
Она знала, что У Син славится своей ненасытностью — уж если узнает, что вкуснятина была, а ему не досталось ни кусочка, точно будет ворчать до вечера.
Мэй-нян уже собиралась сказать, что не беда, можно потом сделать ещё, как вдруг снаружи послышались шаги.
Увидев, кто вошёл, Цзюань-нян рассмеялась:
— Сразу видно — Син-эр и впрямь нос как у собаки: только запах почувствовал, тут же примчался!
Все рассмеялись от души, и только тогда У Син вбежал внутрь. Увидев всеобщий смех, он тотчас почувствовал себя не в своей тарелке.
Мэй-нян с улыбкой подтолкнула его:
— Вон там, Юнь-эр оставила тебе омлет с креветками. Ешь скорее, пока тёплый.
Стоило У Сину услышать, что его ждёт что-то вкусное, он мигом кинулся к столу, напрочь позабыв расспрашивать, с чего все так развеселились.
Съев несколько креветок, он только тогда вспомнил:
— Ах да, вторая сестра, пока я был на улице, ко мне подошёл один мальчишка и сказал, что ты кому-то нужна. Мол, Ли-гунцзы ждёт тебя в чайном доме впереди и просил скорее прийти.
— Ли Тао? — Мэй-нян удивлённо приподняла брови. — А зачем ему звать меня в чайный дом?
Насколько она помнила, Ли Тао всегда сам заходил к ней в закусочную, а чтобы встречу назначать — такого за ним не водилось.
Вспомнив, как накануне он будто хотел что-то сказать, да так и не решился, она решила, что, видимо, у него действительно есть дело, а из-за большого количества людей в лавке ему было неловко говорить, вот он и выбрал нейтральное место.
Перекинувшись парой слов с Цзюань-нян и Юнь-эр о том, какие блюда стоит приготовить, Мэй-нян переоделась и направилась к чайному дому. Добравшись до места, она расспросила слугу и узнала, что на втором этаже действительно в одной из комнат их дожидается молодой господин, после чего поднялась наверх.
Открыв дверь в частную комнату, она увидела за столом молодого мужчину в светло-синем одеянии.
Но это был не Ли Тао — это был Лян Кун.
Увидев, кто именно находится в комнате, Мэй-нян невольно нахмурилась. Она и говорить ни о чём не захотела — развернулась и было собралась уйти.
Неожиданно Лян Кун, завидев, что она вошла, тут же вскочил на ноги и преградил ей путь.
— Мэй-нян, войди. Мне нужно тебе кое-что сказать.
Брови Мэй-нян сдвинулись ещё сильнее. Она не сделала и шага, холодно бросила:
— Уйди с дороги. У меня дела.
— Какие у тебя могут быть дела? Опять к Ли Тао собралась? — Лян Кун тоже нахмурился. — Можешь не идти — это я тебя позвал.
Мэй-нян бросила на него взгляд и усмехнулась с ледяным презрением:
— Простите мою неосведомлённость — и с каких это пор уважаемый учёный Лян сменил фамилию на Ли?
— Ты!.. — Лян Кун вскипел, но, видя, что дверь всё ещё открыта, понизил голос: — Если бы я не назвался Ли Тао, ты бы и не пришла!
Стоило ему вспомнить, с какой поспешностью Мэй-нян примчалась, услышав имя Ли Тао, как внутри у него всё закипело. Он был уверен — между ними что-то есть!
Мэй-нян холодно произнесла:
— Прикрываешься чужим именем ради своих тёмных делишек… Лян Кун, ты, видно, свои книги о добродетели скормил собакам?
Эти слова окончательно вывели Лян Куна из себя. Он рванул её в комнату и с грохотом захлопнул дверь.
— Мэй-нян, когда ты стала такой язвительной? С таким злобным языком — кто тебя вообще захочет замуж взять?
Мэй-нян резко выдернула руку и ответила:
— Кто на мне женится — моё дело. И к тебе это отношения не имеет.
— Как это не имеет?! Я… — Лян Кун запнулся, а потом с яростью добавил: — Не забывай, мы были помолвлены!
— А ты не забывай, что помолвку уже расторгли! — безо всякого желания продолжать спор, Мэй-нян оттолкнула его и направилась к выходу. — Хорошая собака дорогу не перебегает. Убирайся с дороги!
— У Мэй-нян! — крикнул Лян Кун, преграждая путь и сжимая её за руку. — Ты можешь хотя бы выслушать, что я хочу сказать?
Силы у него было немало, и Мэй-нян не сразу смогла вырваться. Тогда она резко вскинула ногу и со всей силы ударила.
— Слушать тебя?! Проваливай!
Лян Кун в испуге отпрянул, чудом избежав удара туда, где могла оборваться его родословная.
Страх смешался с яростью, и он резко оттолкнул Мэй-нян, та тяжело упала на табурет.
— Мэй-нян, я знаю, ты сердишься на меня, винишь, ненавидишь. Но ты можешь хотя бы выслушать, а не сразу кидаться и ругаться, как только видишь меня?!
Мэй-нян потёрла запястье, которое он так больно сжал. В этот миг она только и жалела, что не захватила из кухни нож, чтобы изрубить этого мерзавца на куски.
Лян Кун, видя, что она молчит, подумал, будто ей не безразлично, что он говорит, и подошёл ближе, сел напротив.
— Я ведь всё понимаю. Я знаю, что ты чувствовала. Тогда я... я просто был вынужден… — он сам, кажется, понял, насколько жалко звучит его оправдание, и, прокашлявшись, продолжил: — Но теперь я уже помолвлен. Второй раз расторгать помолвку — это уже ни в какие ворота.
У Мэй-нян дёрнулась бровь — внутри вспыхнуло нехорошее предчувствие. Неужели этот самодовольный тип вздумал… Да не может быть?..
Но её подозрения тут же подтвердились. Лян Кун уселся с важным видом, выпрямив спину, и с самым серьёзным выражением лица произнёс:
— Пусть я не могу взять тебя в жёны, но, вспомнив твою преданность и тот факт, что теперь тебя всё равно никто не возьмёт, я готов предложить тебе место наложницы.
Мэй-нян не могла поверить собственным ушам — ей всерьёз захотелось разломать Лян Куну череп и посмотреть, что за нелепость у него вместо мозга.
Она уставилась на него, не говоря ни слова, а тот, глядя на неё, решил, будто она ошеломлена от счастья, мол, радость у неё такая, что дар речи отняло, и поспешил продолжить свою «воспитательную беседу».
— Только ты должна мне пообещать: никому больше, особенно людям из учебного ведомства, не упоминать о расторжении нашей помолвки. И ещё — твою закусочную нужно будет принести в приданое. В конце концов, в моей семье бездельников не держат…
Он не успел договорить. Мэй-нян схватила со стола чайную чашку и со всей силы плеснула ему в лицо.
— Лян Кун, да я, должно быть, восемь жизней подряд не вылезала из несчастий, если судьба связала меня с таким липким убожеством, как ты!
Лян Кун смахнул с лица воду, но только поднялся — она уже была на ногах. Он снова схватил её за руку.
— Вот этот твой характер тебе обязательно надо менять! Иначе как ты собираешься угождать моей матери и Чжэнь-нян, когда войдёшь в наш дом?
— Тьфу на тебя! — Мэй-нян едва сдержалась, чтобы не метнуть в него заварочный чайник. — У тебя в голове опухоль? Кто вообще собирается в твой дом?!
— Мэй-нян, хватит юлить! Ты и лепёшки печёшь, и закусочную открыла — всё это только чтобы привлечь моё внимание! Думала, раз я всё равно не беру тебя в жёны, то ты пойдёшь в учебное ведомство жаловаться на меня? Ну всё, всё, я согласен! Устроит? Только прекрати истерику!
Мэй-нян едва не вывернуло от отвращения. Что она, в конце концов, такого сделала? Чем прогневила небеса, что теперь вынуждена лицезреть это жалкое, отвратительное лицо?
В этот момент Мэй-нян почувствовала, что даже назвать Лян Куна самодовольным — это оскорбление для самого этого слова. Какое там «самодовольный» — он же просто возомнил себя солнцем, вокруг которого обязаны крутиться и звёзды, и луна. До чего же у него раздутое самомнение!
Что это вообще за семья такая, в которой могли вырастить подобное недоразумение?
— Лян Кун, ты глухой или просто тупой? — Мэй-нян с силой сбросила его руку с себя и, указывая прямо на него, ледяным голосом сказала: — Ладно. Раз у тебя с головой беда, я повторю ещё раз, по буквам: я, У Мэй-нян, не испытываю к тебе ни малейшего интереса! Всё, чего я хочу — чтобы ты держался от меня подальше и исчез из моей жизни навсегда!
— Не то что быть тебе наложницей, — она презрительно фыркнула, — я и матерью твоей быть бы не захотела, и предком — тоже!
Лян Кун, ослеплённый яростью и унижением, рванулся снова преградить ей дорогу.
— У Мэй-нян, да ты в своём уме?! Ты собираешься устраивать здесь сцену до бесконечности!?
Но Мэй-нян была ещё злее, чем он, и закричала:
— Лян Кун, тебе не стыдно? Совсем совесть потерял?!
На лбу Лян Куна от гнева вздулись жилы, и он процедил сквозь зубы:
— Я уже согласился взять тебя в наложницы — чего тебе ещё надо?! Говорю тебе: это твой последний шанс! Ещё пару дней — и сама приползёшь ко мне на коленях!
— Чтобы я тебя умоляла?! Да ты с ума сошёл! Проваливай! — Мэй-нян была в ярости, со всей силы оттолкнула его. — Если сейчас же не уберёшься, я закричу, что ты домогаешься меня!
Лян Кун от неожиданности замер, а затем сдавленно выругался:
— Ты... ты с каких пор стала такой бесстыжей?!
— Не уйдёшь — закричу! — Мэй-нян глядела на него, не мигая. — Мне уже и так клеймо поставили, что я помолвку расторгла — мне терять нечего! Если дойдёт до скандала, так и ты со своим званием сюцая можешь попрощаться!
Лян Кун инстинктивно отшатнулся. Он прекрасно знал — стоит кому-нибудь увидеть, как он домогается Мэй-нян, и его свежее звание сюцая, добытое всего пару месяцев назад, тут же полетит прахом.
Но Мэй-нян, заметив, как он замешкался, решила не останавливаться и в самом деле закричала:
— На помощь! Домогаются!
Не успела она выкрикнуть и двух слов, как Лян Кун метнулся к ней и попытался зажать ей рот.
Мэй-нян не ожидала, что он бросится на неё так резко, и в результате они оба покачнулись и повалились назад. А поскольку чайные комнаты были разделены всего лишь высокими, но хрупкими перегородками, спина Мэй-нян ударилась о одну из них — и та с грохотом рухнула. Оба они кубарем покатились в соседнюю комнату.
Мэй-нян почувствовала, как лбом ударилась обо что-то твёрдое и неподатливое, так что в глазах потемнело от боли.
Она подняла голову — и тут же натолкнулась на пару чёрных глаз, полных глубины и холода, смотрящих на неё сверху вниз.
Мэй-нян, держась за лоб, с усилием поднялась в сидячее положение и только тогда осознала, что вместе с Лян Куном ввалились в соседнюю комнату, а тем, обо что она так больно ударилась, оказалось… колено сидящего перед ней мужчины.
В комнате за низким столиком изначально сидело несколько человек, неторопливо попивая чай. И вдруг в помещение ввалились двое, отчего один из сидевших — бледнолицый, безусый мужчина средних лет — тотчас вскочил на ноги и рефлекторно натянул капюшон.
— В таком случае, всё целиком поручаю вам, господин Гу… а я… я пока откланяюсь. — Голос его был глухим и сдавленным, но невозможно было не уловить в нём тонкой, почти писклявой ноты. Сказав всего пару фраз, он вместе с другими так же стремительно развернулся и вышел из комнаты.
Мэй-нян, ударившись поясницей о ножку стола, с трудом облокотилась на край, но боль в спине была такой острой, что казалось — пронизывает до костей.
Чёртов Лян Кун… не иначе как решил её насмерть угробить!
Лян Кун, перекатившись в комнату, по первому же импульсу отстранился от неё. Теперь, с трудом поднявшись с пола, он бросил взгляд на мужчину перед собой — и замер от страха.
Мужчине на вид было не больше двадцати двух или трёх лет, лицо с чёткими, резкими чертами, словно высеченное из камня, суровое и холодное. Он был одет в чёрную одежду с оторочкой из тёмного серебра, украшенной узором облаков; ворот и манжеты аккуратны до безупречности. Несмотря на летний зной, от него веяло леденящим холодом.
Хотя никакого знака должности видно не было, у Лян Куна ноги сами подогнулись — он рухнул на колени.
— Э-этот… с-с-юцай… не знал, что здесь… господин… прошу простить… я виноват… — пробормотал он, заикаясь, отчаянно пытаясь придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение.
Но тот человек даже не удостоил его взглядом. Только соединил указательный и средний пальцы и негромко постучал ими по столу.
Тут же за дверью послышались шаги, и в комнату вошли трое-четверо солдат в зелёных мундирах. Не говоря ни слова, они схватили Лян Куна и поволокли его прочь.
Как он мог противиться людям военной службы? Его тут же обезоружили и потащили наружу, а он только отчаянно бормотал мольбы, умоляя пощадить, да взывал к милости «господина».
Но мужчина у стола даже краем глаза на него не взглянул, по-прежнему безмолвно сидел на месте, не шелохнувшись.
И вот уже в комнате остались только двое — Мэй-нян и тот самый мужчина. Она попыталась приподняться, но в пояснице снова пронеслась острая, пронзающая боль.
Похоже, она всё же потянула спину — сейчас, в таком состоянии, лучше не дергаться. Повторная травма может оказаться куда серьёзнее.
Пришлось ей снова осесть у ножки стола. Она хотела было что-то объяснить, но и не знала, с чего начать — боль не давала сосредоточиться, и никакие убедительные отговорки в голову не шли.
Да и в чём, по сути, смысл оправдываться? Они с Лян Куном кричали так громко, что, скорее всего, всё, что происходило, прекрасно слышали из-за стены — тут уж не замажешь.
Мысль о том, что её крик о «домогательствах» точно услышали, заставила Мэй-нян захотеть провалиться сквозь землю.
Тишина в комнате повисла гнетущая. Она изо всех сил пыталась придумать хоть что-то, что бы разрядило обстановку, как вдруг над самой головой прозвучал низкий, холодный голос:
— Почему ты всё ещё не уходишь?
Мэй-нян, услышав это, вспыхнула от гнева — этот мужчина что, слепой? Разве он не видит, как сильно она ударилась? Как она, по-вашему, должна встать и уйти?
Или он, как Лян Кун, очередной самовлюблённый тип, который решил, будто если она не уходит, значит, глаз положила на него?
После всей этой возни с Ляном, боли в спине и появления ещё одного безразличного к чужому состоянию типа, у Мэй-нян окончательно испортилось настроение.
— С какой это стати я должна уходить? Хочешь — сам и уходи! — огрызнулась она.
Видимо, он не ожидал, что она окажется такой дерзкой. Мужчина ненадолго замолчал, а затем медленно и спокойно сказал:
— Ты сидишь на подоле моей одежды.
*Креветки с яйцом на пару 虾仁蒸蛋
Обновлено: 18.01.2026