Глава 13 — Глава 13. Город Нян-Нян: не будь слишком послушным

Глава 13. Город Нян-Нян: не будь слишком послушным Десяток гибких ивовых ветвей внезапно ожили, извиваясь, словно клубок змей, и в мгновение ока спеленали Мо Чуаня. — Не дергайся, покажи лицо Матушке Лю. Матушка, это мой внук, Мо Чуань, потомок рода Мо и Ци, — голос старика дрожал. Он поспешил добавить пояснение, страшась, что внук по глупости прогневит исполинское древо, или же само древо решит навредить мальчишке. Сердце Мо Чуаня колотилось где-то в горле. Тяжелая, удушающая аура навалилась на него, перехватывая дыхание. Он позволил ветвям подтянуть себя ближе к стволу. Внезапно раздался влажный хруст. Кора на стволе разошлась, обнажая гигантский глаз. Огромное, жуткое око — высотой в сажень, шириной в две — уставилось на него. Перед этим взором Мо Чуань почувствовал себя ничтожной пылинкой, хрупкой и беззащитной. Глазное яблоко медленно повернулось. Белок был испещрен густой сетью красных прожилок, которые пульсировали и извивались. Нет, это были не прожилки. Это были тысячи крошечных красных змей. Когда гигантский глаз сфокусировался на нем, тысячи маленьких змеек одновременно подняли головы, впиваясь взглядами в его плоть. Мо Чуаню показалось, что он стоит абсолютно нагим — не только телом, но и душой. Его просвечивали насквозь. — Живой мертвец? — под оком с треском разверзлась пасть, полная острых, как бритва, зубов. Но голос, вырвавшийся из этой пасти, был на удивление мелодичным и женственным. — Значит, ты всё-таки сгубил своего внука, старик. Видимо, я была права, когда выгнала тебя много лет назад. Лицо старика исказила судорога, но он почтительно склонил голову: — Мы ненадолго. Всего на пару дней, повидаться. И внука привел — предкам поклониться. Это не принесет вреда. Матушка Лю, казалось, потеряла интерес. В её голосе зазвучало нетерпение: — Три дня. Через три дня уходи. Потом придут городские за "данью", не смей портить удачу Заставы. Ветви разжались, опуская Мо Чуаня на землю. Он украдкой перевел дух: кажется, то, что в теле сидит чужая душа, дерево не заметило. Он поспешно юркнул за спину старика. Тот низко поклонился Матушке Лю, поблагодарил и, потянув за поводья вола, повел их вдоль ивовой рощи. Сбоку от священного дерева тянулся лес — густой, темный, куда солнечные лучи не пробивались вовсе. Идти сквозь него было все равно что брести по дну глубокого колодца. Воображение Мо Чуаня, подстегнутое страхом, уже рисовало картины того, что ждет впереди: гниющие улицы, разбросанные куски плоти, дети с зашитыми ртами и остекленевшими глазами. Но когда воздух в легких почти закончился от напряжения, впереди забрезжил свет. До ушей донесся звонкий детский смех. Они ускорили шаг, прорвались сквозь чащу, и перед ними открылся вид, от которого захватывало дух. Город Нян-Нян расположился на горном склоне. Дома здесь не стояли разрозненно, как на Заставе Хуансянь, а лепились друг к другу, словно пчелиные соты. Людей здесь было куда больше. Если бы не давящее ощущение от леса за спиной и не странное шевеление теней в горах, Мо Чуань мог бы подумать, что попал в самый обычный, мирный край. Они подошли к каменной стеле у въезда. — Город Нян-Нян, — прочитал Мо Чуань. Черныш, шагавший рядом, тихо пояснил: — Здешние почитают Матушку Иву как божество. Молят о дожде, о ветре… и о том, чтобы выжить. Но смотреть тебе нужно не на крупные иероглифы, а на те, что выбиты ниже, мелко. Мо Чуань прищурился. Внизу стелы действительно виднелись три строчки, высеченные бисерным почерком. *«Первое: Без дозволения Матушки город не покидать. Снаружи — скверна и чудовища».* *«Второе: Ночью дети плакать не должны. Если дитя плачет — зашей ему рот».* *«Третье: До третьей стражи в городе не должно быть темноты. После четвертой стражи — не должно быть света».* Мо Чуань оторвался от чтения, чувствуя, как холодок бежит по спине. — И так везде? В каждом поселении свои безумные правила? — Хочешь выжить в этом мире — поклоняйся, — пожал плечами Черныш. — Или признай нечисть родней. Назовись приемным сыном, назови чудовище крестным отцом или матерью. Корми их, почитай, моли о покое. Тогда появятся правила. У других и этого нет. Старик, помолчав, добавил: — Говорят, Матушка Лю когда-то была человеком. Потом обратилась в нечисть. И когда это случилось… она сожрала своих детей. Мо Чуань вздрогнул. — Ты видел огромное дерево и пляшущие ветви, — продолжал старик. — Но это морок. Ветви — это её волосы. А в кроне скрыта исполинская голова, укутанная черными космами. Она — Мать Скорбящая. Она не выносит детского плача. Стоит ребенку заплакать, она не может сдержаться и съедает его. А свет… Рано утром должен быть свет, потому что её дети боялись темноты. А поздно ночью света быть не должно, потому что дети спят. Слушая объяснения, Мо Чуань вспомнил Заставу Хуансянь: "Ночью дверь не открывать, Желтому Владыке благовония жечь". Очевидно, Желтый Владыка был просто жадным до подношений духом. А вот здесь трагедия казалась куда глубже. — Дед, а нечисть и демоны — это бывшие люди? — спросил он то, что давно его мучило. Старик покачал головой: — Не знаю. Никто не знает, почему мир стал таким. Люди просто привыкли. Заставили себя привыкнуть. Он остановился и серьезно посмотрел на внука: — Перед тем как мы войдем, запомни. Твоя Бабка видела тебя всего два раза в жизни. Она безумно любит своего внука. Я могу стерпеть твои странности, но она — нет. Если она поймет, что ты подделка… Черныш мрачно кивнул: — Запомни: не будь слишком послушным. Если тебя раскроют, даже Желтый Владыка не спасет. У Мо Чуаня засосало под ложечкой. Старик и Черныш вроде как смирились с ним, но для этой Бабки он — просто вселившийся в тело внука злой дух. — Идем, — старик хлопнул его по плечу и потянул вола. Улицы города были полны жизни. Дети бегали, играли, смеялись — совсем не так, как представлял себе Мо Чуань. Люди одевались просто, но выглядели сытыми. Однако стоило им завидеть старика, как атмосфера менялась. Лица искажались страхом и отвращением. Взрослые хватали детей и отбегали в сторону, бросая на деда полные ненависти взгляды. Старик шел с каменным лицом, но Мо Чуань чувствовал исходящую от него волну горечи. Каково это — быть изгоем в родном доме? Злоба окружающих была осязаемой. Какой-то мальчишка даже выкрикнул гадость, требуя, чтобы они убирались прочь. Мо Чуань быстро соображал. Если он сейчас заступится за деда, старик точно растрогается до слез. Нужно сыграть роль. Пнуть мелкого паршивца — невелика беда, зато, может, дед расщедрится и научит чему-то стоящему. Решившись, он в два прыжка подлетел к обидчику и с размаху отвесил ему пинка. Мальчишка повалился в пыль и заревел. — Мелочь пузатая! Ты как со старшими разговариваешь?! Уважения ноль! Внезапность атаки ошеломила всех. И старик, и Черныш застыли столбами. Прохожие разинули рты. — Ты?! Он же ребенок! — взвизгнула подбежавшая женщина, поднимая чадо. — Ты, лоб здоровый, совсем стыд потерял? Это так старый хрыч Мо внука воспитывает? Деревенщина неотесанная! Мо Чуань смерил тетку взглядом. Подумал секунду, подошел и, недолго думая, отвесил пинка и ей. Женщина с ребенком кулем повалились на землю. Тишина. — Убивают! — вдруг заголосила баба. — Людей бьют! Женщин и детей калечат! Внук Бабки Ци опять дерется! Видя, что парень невменяемый, она перешла на ультразвук, призывая соседей. Но одно слово зацепило Мо Чуаня. Почему она сказала "опять"?