«В это время мама уже закончила бы готовить ужин, а я бы накрывал на стол», – думал Альфео, глядя, как солнце медленно клонится к закату.
Память захлестнула его, и каждый обрывок воспоминаний был драгоценным осколком жизни, оставленной семнадцать лет назад. Но одно из них преследовало его неотступно, и как бы Альфео ни старался, он не мог от него избавиться.
Он сидит за обеденным столом в окружении семьи. По бокам – братья. Напротив – родители, улыбчивые и счастливые, как и всегда. А во главе стола стоит его любимый дедушка, добрый и мягкий человек, чье лицо давно стерлось из памяти Альфео.
Большой деревянный стол был заставлен всевозможными яствами: сочными кусками мяса, свежеиспеченным хлебом, дымящимися тарелками с пастой и сливочным картофельным пюре, истекающим растопленным маслом. Должно быть, это был какой-то праздник, но Альфео не мог вспомнить, какой именно. Он вообще с трудом вспоминал подробности того вечера. Лица вокруг казались знакомыми, но в то же время неузнаваемыми, словно призраки из прошлой жизни, которую ему уже никогда не вернуть. Их черты расплывались, а голоса звучали глухо, будто пробиваясь сквозь густой туман.
Но что он помнил всегда, так это еду на том столе. Делало ли это его плохим сыном? Разве это неправильно – помнить только еду, а не лица и голоса тех, кто дал тебе жизнь? Его первые родители осыпали его любовью, а вторые не проявили ничего, кроме ненависти. Как вообще родитель, достойный так называться, может продать собственного ребенка в рабство?
Засыпая, избитый и изголодавшийся после долгого дня подневольного труда под началом жестокого хозяина, он мечтал о мести. Представлял, как разрывает оковы, сбегает под покровом ночи и находит дорогу в родную деревню. В своих снах он поджигал старый дом, позволяя пламени поглотить воспоминания о прошлой жизни. Но с рассветом боль от ран выдергивала его из сна, и он сталкивался с суровой реальностью: мщение – непозволительная роскошь для таких, как он.
Внезапно он вздрогнул, услышав привычный утренний крик:
— ЖИВЕЕ! КАЖДЫЙ В СВОЮ КЛЕТКУ!
Кричал всегда один и тот же голос – голос старого ублюдка Меникуса. Он был надсмотрщиком за рабами и, казалось, получал от этого удовольствие, ведь ничто не доставляло ему большей радости, чем поиск повода избить кого-нибудь палкой.
Но Альфео не собирался давать ему повода. Быстро и молча он направился к своей обычной клетке, опустив голову, чтобы не встретиться взглядом с Меникусом. Вскоре он добрался до места. Впрочем, «клетка» – неподходящее слово: это были всего лишь четыре жерди, связанные веревкой.
Человек с ножом, вероятно, мог бы выбраться, но кто окажется настолько глуп? Ведь стоит выйти из клетки, как тебя непременно заметит кто-то из стражи.
В первые годы службы в армии нашелся один такой дурак. Тогда Альфео впервые увидел подобную попытку – и в тот же день поклялся никогда ее не повторять. Это был мальчишка, маленький, полный жизни и, что самое главное, молчаливый. Он ни с кем не разговаривал, даже если с ним заговаривали первым. Альфео не слышал от него ни единого слова, зато тот много кричал, когда ему отрубили ступни и оставили гнить на земле.
Сзади раздался стук дерева о дерево – и вот он уже внутри. Клетка была довольно тесной, а то, что ее приходилось делить на четверых, делало ее еще более тесной. Как бы Альфео ни ненавидел вдыхать их смрад, ему нравился этот момент дня, когда можно было наконец-то нормально поговорить, не боясь побоев.
«Видимо, ничто так не сближает людей, как боль», – подумал Альфео, поворачиваясь к своим трем товарищам: Джарзе, Клио и Иджилу. У него были и другие друзья, но за эти четыре года одни погибли, а другие спали в других клетках.
— Еще один день в этой дыре прошел впустую, — пробормотал Альфео, глядя на товарищей.
— Зато ночь в вашей компании мне определенно по душе, — добавил он с легкой улыбкой, прислонившись к одной из жердей.
Из всех них Альфео был самым молодым, но любил думать, что и самым быстрым и проворным. И пусть он не был самым сильным, но гордился тем, что являлся мозгом их маленькой группы.
— Сегодняшний улов был удачным? — спросил глубокий и грубый голос, нарушив тишину.
Голос принадлежал Джарзе, самому старшему из них. Время избороздило его лицо морщинами, но он держался с гордой осанкой, не выдававшей его возраста. Говорили, что аларнийцы – мастера скрывать свои годы, и Джарза не был исключением.
Будучи арланийцем, он, можно сказать, вернулся на родину, пусть и в совершенно ином качестве. Но ни один из троих не осмелился бы так пошутить. В конце концов, зачем насмехаться над чужим дерьмом, когда сам в нем по уши?
Как и у большинства простолюдинов-арланийцев, у Джарзы была темно-коричневая кожа, поблескивавшая в тусклом свете. Он был совершенно лыс, если не считать клочка жестких волос, росших с одной стороны лица. Это делало его похожим на грязное яйцо или, что, пожалуй, более уместно, на шоколадный трюфель, слишком долго пролежавший на солнце.
Он всегда утверждал, что сбился со счета своим годам, но в глубине души знал, что ему далеко за сорок. Несмотря на преклонный возраст и бесчисленные битвы, он оставался живучим ублюдком, не желавшим сдаваться без боя. В молодости он был грозным наемником, и Альфео был уверен, что, столкнись он с ним в бою, непременно бы обмочился. Нет, он не был трусом, просто находиться рядом с Джарзой было до жути страшно.
Четыре года назад удача от него отвернулась, и он попал в рабство.
Ирония заключалась в том, что в это плачевное положение его привел не вражеский плен, а собственные растущие долги. Как бы он ни пытался бежать из городов и наниматься в новые отряды, прежде чем кредиторы выйдут на его след, они всегда его догоняли.
И в один роковой день удача, казалось, покинула его окончательно. Его схватили и потащили на продажу, поскольку карманы его были так же пусты, как и его чувство юмора. Его крепкое и мускулистое телосложение принесло на аукционе приличную цену – восемь сильвериев, если быть точным. Несмотря на нынешнее состояние, под налетом измождения и безысходности все еще угадывались следы былой силы и выносливости.
Обновлено: 20.01.2026