Царство Юйтянь. Храм Великого Священного Гласа.
Название звучало величественно, и статус главного храма целого царства обязывал ко многому. По размерам он и впрямь не уступал таким прославленным обителям Поднебесной, как Юньлинь или храм Белого Коня, — но вот в великолепии проигрывал безнадёжно. Нынешний Сын Неба благоволил буддизму, и паломники в храмах Срединных земель сменяли друг друга нескончаемым потоком. Однако буддизм Западного края проповедовал аскезу: есть — не досыта, одеваться — не для тепла; лишь суровое подвижничество стяжает великую заслугу. Храм Великого Священного Гласа вполне оправдывал слово «суровый»: не то что золотого блеска — казалось, он весь покрыт слоем пыли и вот-вот рассыплется.
И всё же у ворот этой обветшалой обители появился паланкин. Да не простой, а с золотым навершием, на стенках которого была вышита золотая священная птица Дафэн — столь искусно, что, казалось, она вот-вот взмоет в облака. Паланкин несли четверо дюжих силачей, а впереди шагали двое юношей — оба с лицами, словно вырезанными из яшмы, стройные и подтянутые, с изящными мечами на поясах.
Тот, что шёл слева, был помоложе. Он с любопытством оглядывал проходящих мимо монахов с постными лицами и не удержался от усмешки:
— В Тяньци я тоже повидал немало монахов — каждый второй готов был золотыми нитями расшить себе кашаю. А эти, похоже, даже поесть досыта не могут.
— Много ты понимаешь, — холодно хмыкнул тот, что постарше, шагавший справа. — Здешние монахи блюдут аскезу. Заставь их надеть нарядное платье — ещё и обидятся, скажут, ты нарушил их подвижничество.
— Эй, а что они бормочут? — младший не обратил на замечание никакого внимания и продолжал с любопытством глазеть по сторонам.
— Наверняка какое-нибудь «Намо Амитофо». А что ещё монахам бормотать? — старший прислушался, однако обнаружил, что ошибся.
— Ом мани падме хум, — из паланкина донёсся мягкий голос, чуть резковатый, — так сразу и не разберёшь, мужской или женский.
— Что-что? Учитель, повторите! — услышав эти странные слоги, младший загорелся любопытством.
— Буддийское учение в Поднебесной хоть и восходит к единому корню, но делится на множество школ. Тем более здесь — в Тридцати двух буддийских царствах Западного края у каждого своя традиция. То, что ты услышал — «Ом мани падме хум» — называется Великой мантрой шести слогов, или же Шестислоговым истинным заклинанием. Иные школы полагают, что в этих шести слогах сокрыто бесконечное благословение и милосердие всех будд, что они суть звуковое воплощение их мудрости. Произнести их единожды — всё равно что прочесть десятки миллионов сутр, и заслуга от этого — непревзойдённая.
Обитатель паланкина, судя по всему, превосходно разбирался в буддизме.
— Да ну, — презрительно отмахнулся юноша. — По мне, так монахи это выдумали от лени — чтобы длинные сутры не зубрить.
— Тайны буддийского учения не тебе, мальчишке, постигать. Бо Юн, не дерзи.
Слова звучали строго, но голос оставался мягким, без настоящего упрёка.
Бо Юн послушно умолк. Зато заговорил юноша справа:
— Учитель, как вы хорошо осведомлены в буддийских делах!
— Лучше бы не был осведомлён — тогда бы Великий надзиратель не сослал меня в эту глушь. Лин Цзюнь, что там в последних донесениях — где он?
— По сведениям лазутчиков, вчера он бежал из Усадьбы Красавиц. По дороге столкнулся с самой свирепой бандой конокрадов Западного края, но и те его не задержали. Сейчас движется сюда, к Юйтяню, — ответил старший.
— Как я и предполагал… — голос из паланкина рассмеялся.
— Однако… — Лин Цзюнь запнулся, но всё же продолжил.
— Однако? — голос удивлённо замер. — Говори.
— Он идёт не один.
— О? — в голосе прибавилось веселья. — Тан Лянь тоже с ним? Неужели удалось убедить?
— Нет, не Тан Лянь. Двое юношей — один в красном, другой в лисьей шубе. Их личности пока не установлены, — доложил Лин Цзюнь.
Обитатель паланкина задумался на мгновение, затем проговорил:
— Нельзя недооценивать этого монаха. Стоило прослышать, что его собираются отправить в Храм Девяти Драконов, как Великий надзиратель тут же погнал нас в дорогу. Вот только он и его люди не встречали этого монаха лично и не ведают, на что тот способен. Сюэюэ, конечно, могущественна, но без личного вмешательства Трёх Высших ей его не удержать. Потому я и решил ждать здесь. Но не ожидал, что он ещё и помощников раздобудет по дороге. Красное одеяние, лисья шуба… Не могу припомнить таких людей. Неужели новые ученики Сюэюэ?
— Кстати, раз уж о Сюэюэ зашла речь, — вмешался Бо Юн, — Великий надзиратель ведь уже их уведомил. К чему тогда ещё и нас посылать?
— Люди из Сюэюэ — они всё-таки люди Цзянху. А люди Цзянху вечно действуют на порыве, по велению сердца. Великий надзиратель не может на них положиться, — из паланкина донёсся вздох. — Но и этот монах — крепкий орешек. К тому же с причудами.
— А как вы догадались, учитель, что он явится именно в Храм Великого Священного Гласа? — внезапно вспомнил Лин Цзюнь. Ещё перед отъездом учитель сказал ехать в царство Юйтянь, в этот самый храм, словно знал всё наперёд.
— Он приехал сюда за одним человеком, — ответил голос.
— За кем?
— Войдём — увидим, — обитатель паланкина откашлялся. — Трогай!
Из ворот храма вышел монах в ветхой длинной рясе. Он сложил ладонь у груди и почтительно склонился перед прибывшими — по всей видимости, монах-привратник, в чьи обязанности входило встречать гостей.
Привратник провёл их за ворота, не задавая вопросов, и молча повёл через двор, пока не остановился посередине.
— Эй, монах, чего встал? — окликнул его Бо Юн.
— Настоятель, — не обращая на юношу внимания, привратник почтительно сложил ладони и поклонился тому, кто стоял впереди.
Бо Юн и Лин Цзюнь подняли взгляды. Перед главным залом стояли трое монахов. Тот, что посередине, — с белоснежными волосами и бородой, иссечённым морщинами лицом, — носил облачение хоть и бедное, но хотя бы без заплат. Должно быть, тот самый настоятель. А по бокам от него высились двое на удивление могучих монахов: один с чётками из ста восьми бусин, другой — с огромным обрядовым тесаком. Оба — с суровыми лицами, исполненными несокрушимой праведности.
— Ну что скажешь? — тихо спросил голос из паланкина.
— У левого — Чудо Священных Чёток, Покоряющих Демонов. Семь десятых мастерства. У правого — Клинок Нарушенного Обета, восемь десятых. Средний… похоже, вообще не владеет боевыми искусствами, — Бо Юн был молод, но с одного взгляда определил уровень всех троих.
— Достопочтенный Фа Лань! С нашей встречи в Тяньци минуло более десяти лет, — первым заговорил обитатель паланкина, голосом, полным почтения.
Достопочтенный Фа Лань лишь сложил ладони в приветствии, но не произнёс ни слова.
— Дерзость! — гневно воскликнул Лин Цзюнь.
— Пустое, — остановил его голос из паланкина. — Достопочтенный Фа Лань не выказывает неуважения. Он просто не может говорить.
— Н-немой?! — Бо Юн и Лин Цзюнь переглянулись в изумлении. — Настоятель — немой?
На лицах обоих воинов-монахов мелькнул гнев, но сам Достопочтенный Фа Лань лишь мягко улыбнулся, ничуть не обидевшись.
— Достопочтенный, я прибыл в поисках одного человека, — голос из паланкина звучал смиренно, хотя покидать паланкин его обитатель явно не собирался.
Достопочтенный Фа Лань покачал головой.
— Достопочтенный, при мне личное послание вашего государя, — с улыбкой произнёс голос.
Достопочтенный Фа Лань снова покачал головой.
— Достопочтенный, вы прячете этого человека уже двенадцать лет. На этот раз — не спрячете, — голос по-прежнему звучал ровно.
На сей раз Достопочтенный Фа Лань не просто покачал головой — он слегка шевельнул пальцами. Вслед за этим движением на каменных плитах двора медленно проступила строчка письмён.
— Первозданное Искусство Единства Сердца, Воли и Ци! — Бо Юн тотчас узнал эту высочайшую буддийскую технику внутренней силы.
Обитатель паланкина, однако, не выказал удивления и, даже не откинув занавесь, задумчиво протянул:
— Достопочтенный снова выводит письмена на земле? Вот только на этот раз мне не до чтения.
Лёгкий взмах руки — занавесь на мгновение взметнулась и опала. Когда Бо Юн присмотрелся, незавершённые иероглифы на плитах уже были стёрты.
— Я ведь сказал: на этот раз вам его не спрятать, — голос из паланкина стал жёстче.
Достопочтенный Фа Лань тихо вздохнул и снова покачал головой.
Голос зазвучал устало:
— Двенадцать лет назад глава Демонической секты Е Дин Чжи явился к вашему наставнику, Достопочтенному Маха, вопрошать о Пути Неба. Как бы Е Дин Чжи ни грозил, как бы ни бушевала сила его меча — тот лишь качал головой. О буддийском учении не берусь судить, но в искусстве качать головой вы, Достопочтенный, — достойный преемник наставника. Лин Цзюнь! Бо Юн!
Оба юноши разом обнажили мечи. Двое воинов-монахов тотчас шагнули вперёд: один сжал чётки, другой перехватил тесак наизготовку. Оба сверкали глазами, готовые к бою.
— Я первый! — Бо Юн с яростным окриком ринулся на монаха с тесаком. Тот не мешкал и бросился навстречу.
Клинок Нарушенного Обета. «Нарушенный обет» — значит великое убийство: отринуть заповедь «не убий» и взять в руки оружие. Говорят, эта техника решительно отличается от прочих буддийских искусств — в ней только атака, яростная и неудержимая. Монах оттачивал мастерство долгие годы и достиг восьми десятых совершенства — в Храме Великого Священного Гласа он считался бойцом высшего разряда. Однако его противник, мальчишка лет тринадцати-четырнадцати, под натиском тесака не отступил ни на шаг. Тесак бьёт только вперёд? Его меч — тоже только вперёд.
Но в сравнении с сокрушительной мощью тесака меч Бо Юна был невесом и стремителен. Юноша ступил ногой на плоскость лезвия, оттолкнулся, взмыл в воздух и приземлился за спиной монаха. Даже не обернувшись, ударил мечом назад — и отшвырнул воина на несколько шагов.
— Ты!.. — монах уставился на него яростным взглядом. Видя, что противник — мальчишка, к тому же прибывший с грамотой государя, он бил вполсилы. Но последний выпад юнца был беспощаден — промедли он на долю мгновения, мог бы лишиться жизни.
— Видал, монах? Мой меч зовётся «Меч Милосердия». Уж если Меч Милосердия разит насмерть — не странно ли, что твой Клинок Нарушенного Обета бьёт вполсилы?
Бо Юн крутанул клинок в руке и насмешливо ухмыльнулся.
Монах побагровел от гнева и снова занёс тесак. На этот раз мощь удара была совсем иной. Лин Цзюнь, наблюдавший со стороны, ощущал, как от лезвия расходятся волны режущей силы — подойди на пару шагов ближе, и рассечёт. Но Бо Юн, оказавшийся в самом сердце этого шквала, только радовался: чем яростнее бил тесак, тем веселее становилась его игра. Уворачиваясь, он восторженно выкрикивал:
— Клинок Нарушенного Обета — разрубить бренный мир! Вот так и надо!
На первый взгляд казалось, что тесак загнал Бо Юна в глухую оборону, заставляя лишь метаться из стороны в сторону. Но сам монах в душе стонал. Его Клинок Нарушенного Обета был чудовищно мощен — но и пожирал силы безмерно. Если за тридцать ударов не сломишь противника — дальше выдохнешься. Если за сто — не решишь бой, то умрёшь от изнеможения сам. А этот Бо Юн с его невесомой техникой, похоже, твёрдо вознамерился уворачиваться все сто ударов.
— Старший брат! — монах с чётками разгадал замысел и шагнул вперёд.
— Монахи тоже нападают двое на одного? — Лин Цзюнь презрительно усмехнулся и преградил ему путь мечом.
— Прочь! — рявкнул монах.
— Как скажете, ухожу, — Лин Цзюнь рассмеялся, лёгким прыжком очутился за спиной монаха и положил лезвие меча ему на плечо. — Вот, уже ушёл!
Монах яростно рыкнул, дёрнул плечом, сбрасывая клинок, и обрушил сверху чётки. Говорят, постигший Чудо Священных Чёток, Покоряющих Демонов, вкладывает в каждую из ста восьми бусин силу, способную укротить дракона и повергнуть тигра. Лин Цзюнь не посмел принять удар и метнулся назад. Чётки врезались в каменные плиты и разнесли их в крошево.
— Монах, в следующий раз целься получше. А то человека не удержишь, ещё и собственный храм разнесёшь, — ничуть не испугавшись, усмехнулся Лин Цзюнь.
Монах промолчал. Пальцы его стремительно перебирали бусины, губы беззвучно шевелились. Монах с тесаком, увидев это, побледнел и мгновенно мощным ударом отогнал Бо Юна, после чего отступил к собрату.
— Фу! — громоподобно рявкнул монах с чётками. Ожерелье в его руках с оглушительным грохотом разлетелось на части. Все сто восемь бусин, несущие чудовищную мощь, устремились к противнику.
— Вот оно — Чудо Священных Чёток, Покоряющих Демонов! Чем-то похоже на «Мириады цветущих деревьев» Дома Тан, — восхитился Бо Юн.
— Строй! — Лин Цзюнь отступил к нему и выкрикнул команду.
Бо Юн мгновенно метнул свой меч и обеими ладонями ударил Лин Цзюня в спину. Тот подхватил брошенный клинок и, с двумя мечами в руках, взвихрил их безумным танцем, незримой силой очертив перед собой круг. Все до единой бусины были отбиты.
— Не думал, что двадцать лет, отданных Чуду Священных Чёток, не хватит против двух мальчишек, — монах горько усмехнулся. Тот удар вобрал в себя весь его двадцатилетний труд, и после него сил сражаться уже не осталось.
Впрочем, и Лин Цзюню с Бо Юном пришлось несладко: грудь сдавило, к горлу подкатила горячая волна — если бы не мечи, в которые они упёрлись как в опоры, оба бы рухнули наземь.
— Ш-шумно… Шумно-то как… С чего это в Храм Великого Священного Гласа сегодня… столько народу набежало?..
Внезапно откуда-то донёсся заплетающийся, пьяный голос. Бо Юн и Лин Цзюнь резко обернулись — перед глазами мелькнула тень, и в следующий миг человек уже стоял прямо перед ними.
«Такая техника передвижения…» — Бо Юн внутренне содрогнулся, не произнеся вслух второй части мысли: «…почти не уступает учителю».