Глава 8 — Глава 11-12

Глава 11 Чем ближе они подбирались к спасительной, прохладной тени крепостных стен, тем отчаяннее и безнадежнее становилось их положение. Тяжелые, окованные черным железом ворота — их единственный путь к спасению — с душераздирающим скрежетом ползли вниз. Грохот древнего механизма, смешиваясь с воем ветра, напоминал предсмертный стон исполинского, смертельно раненного зверя. В воздухе стояла густая вонь — едкая смесь морской соли, просмоленных досок, пота и пролитой крови. Пираты, почуяв, что добыча вот-вот ускользнет, взревели от ярости, и эта волна звериного гнева с новой, утроенной силой ринулась напролом. Их бородатые, опаленные солнцем и ветрами лица превратились в уродливые маски, а татуировки на мускулистых руках, казалось, ожили и корчились в предвкушении резни. Они перли сплошной, дурно пахнущей массой, заполняя собой весь причал. Аэрон, отчаянно стараясь не отставать от широкой, надежной спины лорда Мормонта, чувствовал, как первобытная, животная жажда жизни гонит его вперед, выжигая изнутри все остальные мысли. Сердце колотилось о ребра, словно пойманная в силки птица, грозясь проломить грудную клетку и вырваться на волю. В легких жгло огнем, каждый вдох давался с трудом. Рев атакующих, хриплые, срывающиеся выкрики защитников, нескончаемый лязг стали о сталь, булькающие, влажные предсмертные хрипы — все смешалось в оглушающую, нестройную какофонию, от которой закладывало уши и вибрировали кости. Мир вокруг схлопнулся, съежился до острия вражеского клинка, нацеленного в твое лицо, и единственной, всепоглощающей, пульсирующей в висках мысли: выжить. Любой ценой. Внезапно, самым краешком глаза, сквозь кровавую пелену боя, Аэрон заметил тень, метнувшуюся к спине лорда Мормонта. Пират — жилистый, юркий, с дикими, безумными глазами и скалящейся в предвкушении наживы рожей — уже заносил для смертельного удара кривой, зазубренный тесак. Миг растянулся в липкую, тягучую вечность. Все звуки разом стихли. Аэрон видел, как капли пота ползут по виску пирата, как напряглись мышцы на его руке, как тускло блеснул зазубренный клинок. Осознание обожгло ледяным холодом: еще доля секунды — и старый лорд, сражавшийся как лев, погибнет от подлого удара в спину. Во рту мгновенно пересохло, словно в глотку сыпанули раскаленного пустынного песка, но тело среагировало прежде, чем разум успел до конца осознать ужас или отдать приказ. — Милорд, сзади! — голос сорвался, превратившись в сиплый, едва различимый в грохоте битвы хрип. Не помня себя, он развернулся и рубанул наотмашь. Его простой стальной меч, казавшийся до этого неподъемным, со страшной, противоестественной легкостью вошел пирату в незащищенное лицо. Мерзкий, влажный, тошнотворный хруст ломающейся кости и рвущихся хрящей ударил по ушам так громко, что заглушил рев битвы. Горячие, липкие брызги — смесь крови и чего-то еще — ошпарили щеку Аэрона. Пират без единого звука, словно сломанная марионетка с обрезанными нитями, мешком обрушился на доски причала; жизнь покинула его еще до того, как тело коснулось дерева. Его дикие глаза остекленели, навеки застыв в них выражением хищного изумления. Аэрон застыл, глядя на распростертое тело у своих ног. В голове звенела оглушающая, вязкая пустота. Я убил. Я убил человека. Своими руками. Эта мысль не просто пришла — она взорвалась в черепе, парализуя волю, замораживая кровь в жилах. Он видел не просто врага, а человека, который еще секунду назад дышал, ненавидел, хотел жить. Теперь от него осталась лишь груда мяса и костей. Руки, и без того ходившие ходуном от напряжения, теперь тряслись так, что меч едва не выпал из ослабевших пальцев. Ледяная тяжесть содеянного придавила его к земле, грозя раздавить, втоптать в окровавленные доски. Лорд Мормонт, на миг опешивший от внезапного спасения, тут же пришел в себя. Он резко обернулся к Аэрону, его суровое лицо было непроницаемо, но в глубине медвежьих глаз мелькнуло что-то похожее на удивление. Не успел он и слова вымолвить, как другой разбойник, чей брат или друг только что пал от руки Аэрона, с мстительным ревом вынырнул из кровавой свалки. Его лицо было искажено гримасой ненависти, и он, выпадом хищной змеи, метнулся к оцепеневшему Аэрону, полоснув его кинжалом по плечу. Жгучий росчерк боли пронзил парня от плеча до самых кончиков пальцев, вырывая из ступора. Но реакция Мормонта была молниеносной, отточенной сотнями подобных схваток. Короткий, выверенный, смертоносный выпад — и его длинный меч по самую гарду вошел в грудь нападавшего. Тот захрипел, выронил кинжал, изо рта хлынула темная, пузырящаяся кровь, и он тяжело осел на окровавленные доски, вцепившись пальцами в древко меча, торчащее из его груди. — В оба гляди, парень, или сдохнешь! Жалость на поле боя — это роскошь, которую могут позволить себе только мертвецы! — рявкнул Мормонт, с силой выдергивая клинок и брезгливым пинком отбрасывая безвольное тело в сторону. В его суровых глазах на мгновение промелькнула тревога за Аэрона, но сейчас было не до сантиментов. Битва кипела, и люди Мормонта дрались с яростью обреченных, цепляясь за каждый дюйм пространства. Аэрон, оглушенный болью и хаосом, смотрел на свой меч, залитый чужой, еще теплой, остывающей кровью. До него медленно, мучительно, как яд, просачивающийся в вены, доходило: Я убийца. Эта мысль билась в черепе, как подбитая птица, — дикая, невероятная, невозможная. Алая кровь на стали, липкое тепло на лице, тошнотворный запах железа и внутренностей — все это было до одури реальным, въедалось в память, жгло кожу. Но думать было некогда. Это его новая реальность. Жестокая, кровавая, где нет места мальчишеским мечтам и рыцарским балладам. Он больше не наблюдатель — он теперь участник этого смертельного танца. И чтобы выжить, нужно было принять его правила. Взгляд его, еще недавно по-детски испуганный и растерянный, стал пустым, выжженным. Что-то хрупкое и светлое в нем надломилось и умерло, вырванное с корнем. Это было физическое ощущение — будто внутри что-то оборвалось и упало в ледяную пустоту. Ледяной ком осознания застыл в груди: это не сказка, не книжное приключение. Это Вестерос. И здесь за жизнь платят огнем и кровью. Аэрон развернулся к новой волне наступающих пиратов. Пальцы сами собой стиснули рукоять меча — холодную, тяжелую, смертоносную. Плечо дергало тупой, пульсирующей болью, из раны сочилась кровь, окрашивая рубаху в бурый цвет, но он почти не чувствовал этого. Боль отступила, стала далекой и неважной, заглушенная яростным приливом адреналина. С диким воплем, в котором смешались ярость берсерка и первобытный ужас загнанного зверя, Аэрон обрушил меч на ближайшего врага. Он рубил слепо, отчаянно, уже не думая, а лишь действуя. Его движения были грубыми, лишенными техники, но полными первобытной силы. Меч со свистом рассекал воздух, вгрызался в чужую плоть, и каждый взмах оставлял на стали новый багровый росчерк. Одежда, еще утром бывшая чистой, теперь насквозь пропиталась кровью — своей и чужой, смешавшейся в бурую, отвратительно-липкую корку. Внезапно, даже сквозь кровавую пелену и рев битвы, в его сознании назойливо вспыхнул сигнал. Появилось системное уведомление, светящееся странным, нездешним, фосфорическим светом, который резал глаза на фоне усталости и боли: Смерть цепляется за это место, окутывая воздух своими холодными объятиями. Тени шевелятся в ожидании призыва. Изреки командное слово, дабы извлечь их сущность. Аэрон замер на долю секунды, его взгляд метнулся к тексту, возникшему прямо перед глазами. Вокруг него, на залитых кровью досках причала, валялись тела — неподвижные, безжизненные. И все же воздух, казалось, вибрировал, наполнился чем-то невидимым, затаившимся, ждущим. Земля под ногами будто ожила. Тонкие, едва заметные щупальца тьмы начали сочиться из-под окровавленных досок, из удлиняющихся теней, отбрасываемых телами, и змеиться у его сапог, словно рябь на черной, как смоль, воде. Безмолвный шепот коснулся его разума — настойчивый, вкрадчивый, умоляющий. Он обещал силу, обещал спасение. Он ощутил эту мощь — ледяную, древнюю, затаившуюся, как хищник перед смертельным броском. Он еще крепче стиснул рукоять своего окровавленного меча, костяшки пальцев побелели от чудовищного напряжения. Внутри клокотала первобытная, нерафинированная ярость, подпитывая его отчаянную потребность выжить. Слово родилось само, сорвалось с губ хриплым, вырванным из самых недр души шепотом — незваное, но будто всегда таившееся в глубине, ждавшее своего часа. --------------------------------------------------------- Глава 12 — Восстань. В тот самый миг, когда он произнес это слово, тени у его ног взвихрились, словно потревоженный улей. Они послушно собрались у его ног, обретая форму и зловещую цель. Из клубящейся тьмы выросли гладкие черные клинки с хищным отблеском полированного обсидиана, беззвучно пронзая воздух. Они встали вокруг него живым, безмолвным щитом — смертоносная стража, стена из сгустившейся, осязаемой тьмы. Уцелевшие пираты замерли. Их звериный раж наткнулся на стену первобытного, иррационального ужаса. Их натиск захлебнулся. Мужчины, не боявшиеся ни стали, ни смерти, отшатнулись от пляшущих теней, их лица исказились от суеверного страха. Аэрон, окруженный танцующими клинками, ощутил, как по жилам разливается невиданная доселе сила — холодная, пьянящая, могучая. Призрачные клинки двигались сами, предвосхищая его желания, отвечая на безмолвные приказы его ярости, и разили любого, кто смел подойти слишком близко. Они двигались с неестественной скоростью, пронзая кожаные доспехи и плоть так, словно те были из бумаги. Он опустил взгляд на клубящуюся у ног тьму, и кривая, почти безумная усмешка тронула его окровавленные губы. Теперь он знал: эта сила — его. И она подчинялась ему. Крики Аэрона превратились в первобытный рев, в котором ярость смешалась с отчаянием до неразличимости. Он больше не был напуганным мальчишкой; он был зверем, который обрел когти. Пираты все еще лезли, но Аэрон и его призрачные стражи встречали их с яростью, удивившей его самого. Плечо горело огнем, но он почти не замечал этого. Воины Мормонта, воодушевленные этим жутким чудом, нашли в себе второе дыхание и с новыми силами ринулись в бой. Вместе они стали стеной из стали, плоти и теней. Наконец, спустя, казалось, целую вечность, последний пират рухнул на доски, пронзенный теневым клинком. Причал превратился в скотобойню. Уцелевшие воины Мормонта, с ног до головы в крови и ошметках чужой плоти, тяжело дыша, стояли посреди горы трупов. Воздух был густым и тяжелым от запаха пота, железа и крови. Тяжелые створки ворот с натужным скрипом и гулким ударом сошлись за их спинами. Они были в безопасности. На время. Но Аэрон почти не осознавал победы. Адреналин, державший его на ногах, схлынул, оставив после себя лишь звенящую слабость и тошноту. Перед глазами все поплыло, колени предательски подогнулись. Мир закачался, а рев битвы стих, превратившись в гул в ушах. Раненое плечо, о котором он забыл в пылу схватки, взорвалось нестерпимым, слепящим огнем. Теневые клинки вокруг него растаяли, вновь превратившись в обычные, безобидные тени. Когда мрак уже подступал к глазам, Аэрон из последних сил поднял голову и увидел склонившееся над ним суровое, обветренное лицо лорда Мормонта. В глазах старого воина читалась не только тревога, но и плохо скрываемое изумление. Последнее, что Аэрон услышал, прежде чем мир померк, был голос лорда, грубый, но настойчивый, приказывающий своим людям: — Раненых перевязать! А этого парня… не дать ему сдохнуть, черт возьми! Живо! И как раз в тот миг, когда сознание было готово соскользнуть в спасительную темноту, в мозгу назойливо вспыхнуло системное уведомление — яркое, чистое, почти издевательское в этом кровавом хаосе. Обновление задания: Выжить. [✓] Собрав остатки воли, Аэрон одними губами прошептал, и в его слабом голосе звучала непередаваемая, вселенская горечь: — Да пошла ты… богиня… И мир для него окончательно померк, погрузившись в долгожданную тишину и тьму. Большой зал Медвежьего острова, насквозь пропахший едким, прогорклым запахом дыма из очага и острым духом корабельной смолы, гудел приглушенными, сердитыми голосами. Пламя факелов в настенных кованых кольцах металось и плясало, отбрасывая на грубые каменные стены причудливые, рваные тени, которые делали лица суровых северян еще более угрюмыми. Лорд Джиор Мормонт, хозяин острова, сидел во главе длинного, испещренного шрамами от ножей дубового стола. Он обводил тяжелым взглядом своих людей – командиров и старых, проверенных в боях воинов, чьи лица были похожи на потрескавшуюся от ветров и соленых брызг кору. Недавний налет пиратов лег тяжким бременем на плечи каждого, и воздух в зале, казалось, можно было резать ножом от сгустившегося напряжения, гнева и невысказанной скорби по павшим. — Отогнали-то мы их, да только какой ценой… — хрипло проговорил один из воинов, седой ветеран с грубым белесым шрамом, рассекавшим щеку от уголка глаза до подбородка. Он подался вперед, опираясь о стол руками, больше похожими на корневища старого дуба. — Железнорожденные это были, к гадалке не ходи. Стиль их, почерк. Налетают без спросу, как стая портовых шакалов, ни чести, ни правил. — Точно! — другой, помоложе, но уже с залысинами, с силой опустил на стол покрытый старыми мозолями кулак, отчего подпрыгнули оловянные кружки. — Знамен своих не подняли – видать, гнева Короны испугались, паршивцы! Смелости хватает только на безоружных рыбаков да на внезапные налеты! — А может, и вольные клинки, кого железные наняли для грязной работенки, — вставил третий, самый старый из присутствующих, с волосами, густо тронутыми сединой, и пронзительным, выцветшим взглядом человека, повидавшего на своем веку слишком многое. — Грабеж да разбой – это у них в крови, не отнять. За горсть серебра мать родную продадут, не то что чужой флаг поднимут. Одобрительный гул прокатился по залу, но лорд Мормонт молчал, его чело избороздили глубокие морщины. Он молча перебирал в уме все возможные причины и следствия. Его мыслительный процесс был похож на перебирание старых, зазубренных лезвий: каждое предположение имело острые, опасные края. Он опирался не только на свой немалый опыт, но и на глубинное понимание Севера и его обитателей. Наконец, он заговорил, и его голос, негромкий, но властный и привыкший повелевать, прорезал шум, как острый клинок: — Железнорожденные дерзки, спору нет, но не дураки же они совсем. Будь это их официальный налет, под знаменами Грейджоев, и если слух дойдет до Короля Роберта, от их проклятых скалистых островов один пепел останется. Они это знают не хуже нас. Помнят еще прошлое восстание. В зале разом стихли, и слова лорда повисли в воздухе тяжелым камнем. Мормонта знали как человека рассудительного, не склонного к скоропалительным выводам, и его люди привыкли доверять его чутью. Но сейчас и его самого точил червь сомнения. Что-то в этом налете было нечисто, какая-то червоточина. Слишком много ярости для простого грабежа, но слишком мало организации для военной вылазки. Помолчав еще немного, он повернулся к мейстеру, стоявшему поодаль у стены в тени. Цепь из разных металлов, знак его ордена, тихо звякнула на его шее, когда тот шагнул вперед, в круг света. — Отправь ворона. Сообщи лорду Старку в Винтерфелл, — скомандовал Мормонт, его голос был ровным, как поверхность застывшего озера. — Пусть дознается, не шалят ли пираты али еще какой сброд у восточных берегов. И не просочился ли кто через их дозоры к нам. Опиши все в точности. Мейстер, пожилой и сутулый, с пергаментной кожей и глазами, полными вековой мудрости, склонил голову в знак согласия. — Будет исполнено, милорд, — ответил он тихим, почтительным голосом. Но когда он уже развернулся, чтобы уйти, скрипнув старыми костями, голос Мормонта остановил его. — Постой, — сказал лорд, и в его голосе послышались новые, более жесткие нотки. Он постучал пальцами по столу, принимая решение. — Нет. Сожги письмо. Не надо ворона. Я пошлю кого-нибудь лично к лорду Старку. Такое дело не доверишь птице да клочку пергамента, что может попасть не в те руки. Мейстер замер, его плечи на миг напряглись. Он, как никто другой, понимал всю важность такого решения. Отправка гонца означала, что дело куда серьезнее, чем кажется. — Как прикажете, милорд, — произнес он и, еще раз поклонившись, покинул зал, чтобы отменить прежние распоряжения. Лорд Мормонт откинулся на спинку своего массивного кресла, вырезанного в виде рычащего медведя. Его разум все еще лихорадочно перебирал варианты. Налет был дерзким, но отсутствие знамен, какая-то сумятица в их рядах… все это не давало покоя. Если это железные, то они затеяли очень опасную игру. А если не они… то кто? Мысли роились в голове, пока зал понемногу пустел. Воины расходились, унося с собой свою усталость и горечь. Он сощурился и тихо пробормотал себе под нос, глядя в пляшущее пламя очага: — Ни черта не сходится… Картина никак не складывалась, и сомнения грызли все сильнее. И тут, словно вспышка молнии во тьме, он вспомнил – тот мальчишка. Странный парень, что спас ему шкуру в той заварухе у ворот. А потом... потом случилось то, чего он не мог объяснить. Тени. Черные клинки, выросшие из ниоткуда.