Глиняный горшок на печурке раскалился, креветочные головы внутри постепенно прожарились до хруста, блестящее креветочное масло зашипело и пошло пузырями, а аромат, смешанный с запахом мелко порубленного чеснока, так и лез в нос.
Вэй Цзиньюнь действовала быстро: зачерпнула ковш только что вскипячённой воды и вылила в горшок. Отвар зашипел сразу стал молочно-белым и вместе с только что добавленными креветками закипел.
Она бросила горсть лапши, размешала её бамбуковыми палочками пару раз, затем разбила несколько яиц - золотистые желтки легли в бульон и постепенно обвели себя нежной белой каймой. Когда креветки дошли, бульон прокипел напоследок, она достала из корзины пригоршню перебранной и вымытой полыни - изумрудные листья стоило лишь обдать кипятком, как они тут же обмякли.
— Как вкусно пахнет… — Вэй Фулин подтащила стул и уселась прямо у печурки, чашка уже была у неё в руках, а взгляд прилип к бурлящей в горшке лапше, словно она сама собиралась нырнуть туда целиком. — Уже готово? Ну уже готово?
Вэй Фуцюй тем временем стянула с лица полотенце, вымыла руки и не удержалась от вздохов, поддразнивая сестру: мол, та - новоиспечённый «кухонный кот»*, будто в жизни не ела танбин и впервые его видит.
(ПП: «печной/кухонный кот», то есть кот, который живёт у очага и всегда голоден, только и ждёт еды)
В этот момент обе тётушки, что занимались уборкой, как раз закончили работу и, ведомые ароматом, заглянули во двор.
Круглолицая тётка смачно причмокнула:
— Это ж что вы такое готовите? От одного запаха душу пробирает.
Другая тётушка, смеясь, вымыла руки:
— А как же, по одному только запаху ясно, до чего ж оно свежее. Не зря этого кухонного кота сюда приманило.
Вэй Цзиньюнь улыбнулась в ответ; в это время она уже выловила лапшу и разложила её по фарфоровым чашкам - яйца, лежащие сверху, дрожали, - и передала миски сёстрам.
Вэй Фулин старательно подула, ткнула палочками в покачивающееся яйцо, разбила его и хорошенько размешала, после чего отправила лапшу в рот. Она всегда любила, чтобы полужидкий желток растекался по бульону и елся вместе с лапшой.
Вэй Фуцюй же, не спеша, подхватила палочками кусочек, но, попробовав, слегка приподняла брови. Тонкие, гладкие нити лапши скользнули в рот - мягкие, упругие, с лёгкой тягучестью, каждая пропитана вкусом бульона. Разломив яйцо, лежавшее на дне миски, она позволила желтку смешаться с отваром: нежный яичный аромат, обёрнутый свежестью креветок, тёплым потоком стекал в горло.
Зелень была ошпарена как раз впору - хрустящая, с лёгкой чистой сладковатой ноткой, приятно похрустывала на зубах.
— Вкусно, — не поднимая головы, тихо сказала она.
— Фуцюй-эр всегда так косноязычно хвалит, — Вэй Фулин подняла лицо, вспотевшее от еды. — Если уж хочешь похвалить сестру, хвали как следует… вот я скажу так: даже если бы мне предложили небесные яства, я бы их не променяла на суп-лапшу, что приготовила сестра. Вот так надо хвалить.
— Да уж, языком ты владеешь, — фыркнула Вэй Фуцюй.
Сёстры перебрасывались словами, перебивая друг друга, и все вокруг невольно улыбались, глядя на них.
Тётушки, столько лет промышлявшие уборкой, редко встречали хозяев, которые звали бы их есть за одним столом, обычно им просто отдельно подавали еду, и они отходили в сторонку. А сегодня они болтали с Вэй Цзиньюнь, то и дело поддразнивали двух одинаковых на лицо, но совершенно разных по характеру девочек. Работа в этот день вышла на редкость приятной.
Две сестрёнки уткнулись в чашки, горячий бульон разрумянил их щёки. Поймав удобный момент в разговоре, Вэй Цзиньюнь улыбнулась и между делом спросила:
— Кстати, тётушки, хочу вас кое о чём расспросить. Где в Пинцзян-фу выгоднее всего покупать кастрюли, миски, нитки да ткань? Мы только-только тут обустраиваемся, даже кровати нет, надо понемногу всё докупать.
Круглолицая тётка с громким хлюпаньем втянула лапшу и, услышав вопрос, ответила:
— По мне, так не думай соваться к лавкам у Тяньцин-гуаня или на Шаньтан, там сдерут втридорога. Езжай лучше за город, на травяной рынок. Вот, скажем, рынок на Лоу-хэ: крестьяне из окрестных деревень несут туда всё, что у них лишнее - бамбуковые корзины, глиняную посуду. Цены там честные, не то что в городе, где в каждой лавке тебе ещё пару медяков сверху припишут.
Другая тётушка тоже подалась ближе и подхватила разговор:
— Вот именно. А у Чанмэня тамошний травяной рынок и вовсе самый полный: и ткани, и пеньковая нить, и чугунные котлы… даже напёрстки для шитья - всё можно выбрать. Торгуют в основном мелкие хозяева, маленький оборот, ты с ними словом перемолвись, цену скинь, и продадут. Я на днях там новый горшок купила, на два вэня дешевле, чем в городе, а тушить в нём - аромат на весь двор, и дно не пригорает, и не протекает.
Вэй Цзиньюнь, слушая, без конца кивала, затем спросила ещё:
— А в какое время лучше всего туда идти?
— С утра пораньше, — в один голос ответили обе тётушки. — Ещё затемно рынок открывается, до того как солнце поднимется - самое оживлённое время, и товар свежий. Опоздаешь, всё хорошее разберут! А уж девочка Вэй торговаться умеет, уж она-то за самые подходящие деньги самые лучшие вещи купит.
Круглолицая тётушка доела лапшу и даже бульон выпила, целых две чашки. Отвар, сваренный на креветочных головах, был так свеж и ярок, что язык буквально дрожал; в сочетании с чистой, прохладной ноткой полыни он вовсе не казался жирным, лишь прозрачным, насыщенным вкусом, ничуть не уступавшим лапше в уличных лавках.
Вэй Фулин, жуя лапшу и бормоча с набитым ртом, выдала:
— Тогда купим новые чашки, и сестра будет каждый день варить мне суп-лапшу.
Увидев её округлившийся животик, Ван Цюлань поспешно перехватила руку, тянувшуюся за добавкой:
— Хватит, а то ночью спать не сможешь.
Эта малышка, подзадоренная Вэй Фуцюй, сегодня решила во что бы то ни стало «залить в себя» побольше; если не приглядеть за ней, недолго и до переедания.
Поев горячей лапши, тётушки согрелись изнутри, и в руках у них будто прибавилось сил: они ещё раз прошлись по помещению внутри и снаружи, вычистили всё до последнего, так что даже пятна плесени на стенах почти исчезли без следа. Средства у них выходили, пожалуй, поэффективнее некоторых современных чистящих, Вэй Цзиньюнь даже хотела расспросить о составе того, что было у них в тазах, но безуспешно. Тётушки, смеясь, сказали, что это их «фирменный секрет», а если уж очень понадобится, то они как-нибудь приготовят ей немного отдельно.
Проработав ещё с час, они получили расчёт, и на этом дневная уборка была закончена. Только вот, глядя на опустевшую лавку, бабушка и три внучки не знали, плакать им или смеяться. Заплесневелые шкафы оказались совершенно негодными; из всего добра удалось кое-как оставить лишь несколько длинных скамеек, да и те жалобно скрипели, глядишь, в любой момент под кем-нибудь подломятся, и получится знатный шлепок.
Поклажи у них было немного, несколько ватных одеял они привезли с собой. Кровати же не было вовсе, так что скамейки сдвинули вплотную друг к другу, сверху постелили одеяла и вышло нечто вроде ложа. Этот «составной» настил был жёстким и неудобным: стоило Вэй Цзиньюнь повернуться, как деревянные скамьи начинали шататься. Ван Цюлань тем временем обмахивала сестёр веером, отгоняя комаров, и вполголоса напевала старую песенку. В детстве дед с бабушкой убаюкивали её точно так же. Пожалуй, так росли дети в землях Цзянчжэ из века в век, без перемен.
На руках у Вэй Цзиньюнь оставалось около пятнадцати гуаней. С утра пораньше нужно было первым делом сходить на травяной рынок, всё прикинуть и распорядиться деньгами как можно разумнее.
Ночью снова заморосил дождь. Маленькие оконца в доме она не стала закрывать, пусть продует, выгонит застоявшийся запах из давно нежилых комнат. В том месте, где с крыши протекало, она заранее поставила деревянный таз, так что вода не растекалась по полу. Капли падали в него с мерным «кап-кап». Вэй Цзиньюнь перебирала в голове расходы и планы, но день выдался слишком утомительным, мысли постепенно расплылись, и она уснула.
Первая ночь в Пинцзян-фу так и прошла - тихо, незаметно.
Едва небо начало светлеть, Вэй Цзиньюнь уже поднялась. Бабушка и сёстры ещё спали; она осторожно поправила на них одеяла, подоткнула края. С дороги всем было непривычно, да и как привыкнуть спать на жёстких скамьях. Ночью она не раз слышала, как кто-то ворочается с боку на бок.
Сегодня первым делом нужно купить кровать. Бабушка уже в годах, её пояснице и спине такие ночи точно не на пользу.
Вэй Цзиньюнь вынесла во двор новый деревянный таз и, воспользовавшись оставшейся с вчерашнего дня чистой водой, умылась. Чистя зубы, она внимательно разглядывала колодец: из-за непрекращавшихся дождей вода в нём поднялась почти до самого края, дотянуться рукой было нетрудно. Верхний слой выглядел прозрачным, но за десятилетия простоя на дне наверняка скопилось немало ила; придётся звать людей, чтобы спускались вниз, вычищали мусор, прочищали щели в кладке, затем не раз выкачивали воду, пока не уйдёт вся муть, только после этого колодцем можно будет пользоваться.
Она сплюнула воду и хлопнула себя по лбу: ещё одна статья расходов на рабочие руки.
Закончив с утренними делами, Вэй Цзиньюнь очень осторожно, почти неслышно, приоткрыла входную дверь. И дверь тоже нуждалась в ремонте: замок внутри обветшал, и если не красться, он начинал тянуть протяжное «му-у», так что можно было и петуха не держать, двух сестёр разбудит без всякого труда.
Лавка «Ли-цзи» с готовыми закусками уже давно открылась: в выложенной кирпичом печи томилось и жарилось птичье мясо, аромат разносился по всей улице. Когда Вэй Цзиньюнь вышла, Мэн-эру было слишком жарко в доме, и он, притащив маленький стульчик, сидел у входа и ел жидкую рисовую кашу. Утренний приём пищи у него был что надо: в белоснежной каше лежали маринованные нежные ростки имбиря, солёные ломтики маленьких огурцов и блестящая, жирная кожа тушёного гуся - без всякой скупости.
Он ел с явным удовольствием; заметив Вэй Цзиньюнь, широко оскалился и поздоровался:
— Доброе утро, старшая сестра.
Слева приподнялась бамбуковая занавеска магазина с письменными принадлежностями, и оттуда вышел стройный, опрятный юноша, на ходу поправляя полы одежды. Волосы у него были аккуратно стянуты, одет он был в прямой чжидо* цвета лунного света с вышитым по вороту и манжетам бамбуком, у пояса висела небольшая нефритовая подвеска мягкого зеленоватого оттенка.
(ПП: характерная мужская верхняя одежда учёных, чиновников или монахов в эпохи Мин и Цин, представляющая собой длинное прямое платье-халат с широкими рукавами.)
Чжан Жэньбай собирался выйти за книгами, но, подняв глаза, как раз заметил, что соседняя лавка, долгие годы стоявшая закрытой, вдруг открылась: девушка в простом синем платье осторожно выскользнула наружу. Утренний свет ложился ей на висок; она чуть сутулилась, за спиной был плетёный короб, и двигалась она украдкой, словно совершала что-то запретное, понемногу выбираясь из дверной щели. В её движениях и правда было что-то по-детски милое. Чжан Жэньбай некоторое время наблюдал, а затем увидел, как она поздоровалась с Мэн-эром из «Ли-цзи» и обернулась. Их взгляды встретились, и она, слегка склонив голову, улыбнулась. У него первым делом вспыхнули уши, тонкий румянец тихо разлился по щекам; он поспешно опустил взгляд и, делая вид, что ничего не произошло, прошёл мимо.
— Старший брат Жэньбай, так жарко? — Мэн-эр, сделав ещё пару глотков каши и заметив, как лицо Чжан Жэньбая залилось румянцем, протянул ему веер. — Возьми, обмахнись немного.
Вэй Цзиньюнь этому человеку особого внимания не уделила: по одежде видно - книжник, учёный. С соседями ещё будет время разобраться, сперва надо сходить за покупками, привести лавку в порядок, а уж потом налаживать отношения по округе.
У травяного рынка у Чанмэня с утра было ещё многолюднее, чем накануне.
Ранним утром шумнее всего были лавки с завтраками: из пароварок валил горячий пар от рисовых пирожков и шаомай, на чугунных сковородах шкворчали жареные лепёшки, торговец с коромыслом выкрикивал: «Соевое молоко, всего две монеты за чашку!»
Вэй Цзиньюнь взяла корзинку мясных шаомай и чашку сладкого соевого молока и, как и многие, устроилась есть у самой воды. Торговые места здесь жались вплотную друг к другу, где уж там ставить столы и скамьи; посетители либо присаживались на корточки, либо устраивались прямо на камнях у берега, и если находилось хоть какое-то место, это уже считалось удачей.
Только что вынутые из пароварки мясные шаомай были обёрнуты тонким, как крыло цикады, тестом; собранные сверху в складчатый цветок, они пропарились до прозрачности, и сквозь тесто смутно просвечивала начинка. Стоило слегка приподнять такой пельмень и он, налитой и упругий, едва заметно покачивался.
А как откусишь, аромат мясного сока разливался по языку, переплетаясь с хрустящими кубиками бамбуковых побегов, свежо и сытно, без малейшей жирности. Вэй Цзиньюнь ела быстро и ловко, вскоре управилась с целой корзинкой, а затем залпом допила сладкое горячее соевое молоко. Вот это удовольствие, вот он, настоящий свежий вкус!
Покончив с завтраком, она заодно прихватила немного еды для бабушки и сестёр, упаковала с собой и направилась дальше. Стоило пройти ещё несколько шагов, и начинались ряды самых разных лавок. Вэй Цзиньюнь закатала рукава: поела - значит, есть силы работать, пора торговаться.
— Не пойдёт, не пойдёт, — хозяин лавки замахал руками. — Ты девица молодая, а цену сбиваешь слишком уж жестоко. Да у меня этот чугунный котёл - хоть рыбу жарь, не прилипает, хоть мясо туши, не пригорает. За триста вэнь отдам, и то себе в убыток!
— Двести двадцать, — спокойно ответила она. — Продадите - сразу забираю. Не продадите, пойду в другую лавку погляжу. Я только что видела там дальше железную, у них вроде народу побольше.
— Двести восемьдесят!
— Двести сорок и в придачу лопаточку.
— Двести пятьдесят вэнь!
— Я тогда пошла.
— Ладно, ладно! — хозяин лавки всплеснул руками. — Попалась знатоку, в убыток тебе отдаю! Только лопатку большую не выбирай!
Лу Лань заступал на службу очень рано и редко завтракал дома; чаще всего он заходил на травяной рынок у Чанмэня, чтобы купить что-нибудь на утро. Он только что взял у тётушки Цэнь несколько кусков пирожного-хайтан, как вдруг услышал неподалёку надрывные возгласы торговца - тот раз за разом причитал: «Ладно, ладно!..»
Вокруг уже собралось немало людей, и по отчаянному тону крика Лу Ланю на миг показалось, будто случилось что-то серьёзное. Он ещё не успел подойти ближе, как поверх торгового шума раздался куда более громкий голос, отчётливо и победно выкрикнувший:
— По рукам!
Среди толпы мелькнула стройная фигура в синем платье. Кто бы мог подумать, что у такой тонкой девушки голос окажется столь звонким и мощным, громче, чем у него самого, когда он хватает вора.
К тому же эта фигура почему-то показалась ему смутно знакомой.
Обновлено: 23.01.2026