Эти слова донеслись из магазина с готовыми закусками по соседству. Там стояла женщина с волосами, собранными в аккуратный пучок; на ней был синий жуцюнь*, рукава подхвачены перевязью, обнажая округлые предплечья, на плече лежал платок. На поясе фартук, весь в брызгах масла.
(ПП: классический комплект женской одежды в традиционном китайском стиле, состоящий из короткой куртки и длинной юбки)
Близился полдень. Редкое солнце, с трудом пробившееся сквозь сезон сливовых дождей, припекало, влажная земля ещё не высохла, вокруг стояла сырость и духота, так что она вспотела и без устали обмахивалась веером из рогоза.
— Гляжу, эта бабушка мне незнакома… вы, значит, хозяйка лавки? — она окинула Ван Цюлань оценивающим взглядом. — Сколько лет она пустовала, а теперь тут и сыро, и всё развалено… говорят ещё…
Она прижала веер к щеке, наклонилась ближе к Ван Цюлань и понизила голос:
— …что тут нечисто. Призраки водятся.
Говорила она негромко, но этого хватило, чтобы две сестрёнки рядом с Вэй Цзиньюнь вздрогнули и разом юркнули к ней в объятия. Всякой нечисти дети боятся больше всего; даже обычно сдержанная Вэй Фуцюй в этот момент едва заметно задрожала - рука, державшая бамбуковую корзину, непроизвольно сжалась.
— Не бойтесь, — Вэй Цзиньюнь мягко похлопала сестёр по спинам. — Тётушка просто пошутила. Посмотрите на неё: лицо румяное, вид сытый, да и сама красавица. Разве в таком месте могут водиться призраки?
— Пошутила, пошутила, — увидев, что двое малышек побледнели от страха, а девушка говорит так сладко и складно, Чжао Сянпин смутилась и поспешно расплылась в улыбке. — Зовите меня просто тётушка Чжао. Нам ведь дальше соседями быть… эх, погодка-то нынче жарища невыносимая!
Она с удвоенным усердием замахала веером.
— Моя фамилия Ван. С этого дня мы с внучками, будем жить здесь, прошу не обессудить, — лицо Ван Цюлань оставалось хмурым: обе внучки всё ещё дрожали у неё на руках, потому она не стала продолжать разговор и повела троих внутрь дома.
Никаких подробных представлений между соседями не вышло, но, окинув взглядом худощавую фигуру Вэй Цзиньюнь, Чжао Сянпин уже успела вообразить себе целую вереницу историй. Старуха говорила с акцентом Пинцзян-фу, словно вернулась откуда-то после долгих скитаний. Или из дома выгнали, или наводнение всё смыло… иначе с чего бы кому-то селиться в этой, по слухам, «нечистой» развалюхе, которую лет сорок, если не больше, никто не чинил. Гляди - все худые, измождённые, совсем не похожи на тех, кто умеет вести торговлю; куда разумнее было бы продать лавку и выручить немного живых денег.
— Тоже, видно, несладко им пришлось, — пробормотала она себе под нос.
И тут за спиной раздалось характерное чмоканье. Она обернулась и увидела своего семилетнего пухлого сынишку, Мэн-эра, который, уцепившись за дверной косяк, с упоением ел. По ладони у него стекал жир. В руке он держал утиное бедро, от которого была отгрызена добрая половина; румяные щёки блестели и лоснились.
— Стоило мне отвернуться, и ты опять за еду взялся, — притворно рассердилась Чжао Сянпин, но веер в её руке тем временем сделал круг и мягко обмахнул сына.
— Мам, гости пришли, — Мэн-эр тут же расплылся в широкой улыбке, обнажив щербатые передние зубы; масляным пальцем он ещё и указал в сторону улицы, старательно подражая тону Чжао Сянпин: — Свежие тушеные утки и гуси ао-я*! Жирные, да не тяжёлые, аромат на десять ли вокруг!
(ПП: Это особый способ приготовления, при котором птицу долго томят на медленном огне в закрытом котле с соусом, ароматными травами и специями. Блюдо получается очень нежным и ароматным.)
Вэй Цзиньюнь и представить не могла, что снаружи лавка выглядит уже достаточно ветхой, а внутри окажется ещё хуже. Дом не открывали десятилетиями; она специально попросила всех прикрыть носы платками, когда они войдут, но даже так их ударил в лицо тяжёлый запах плесени, от которого невольно нахмурились.
Внутри лавка была пуста до гнетущей тревоги. Неизвестно, когда именно прохудилась крыша, но в сезон сливовых дождей вода натекла целыми лужами. В тусклом свете, пробивающемся от дверей, было видно, как в выбоинах пола стоит мутная грязная вода. В углах громоздились сгнившие циновки и мебель, испорченная влагой. Паутина висела слоями, оплетая балки под потолком. Если пройти дальше, открывался сравнительно просторный дворик, примыкавший к кухне, у которой обвалилась почти половина стены. В углу двора находился каменный колодец; его обод был густо покрыт скользким зелёным мхом, а вода внизу казалась тёмной и бездонной.
Поднявшись по деревянной лестнице на второй этаж, они обнаружили, что, хотя обстановки там почти не было, затхлый, плесневелый запах стоял такой же густой.
Осмотрев всю лавку целиком, Вэй Цзиньюнь тихо вздохнула. Разруха была полнейшая, настолько, что, пожалуй, даже крысы, заглянув сюда, за одну ночь вернулись бы писать свою «Оду ветхой хижине»*.
(ПП: знаменитое стихотворение в прозе (фу) танского поэта Лю Юйси. В нём автор с юмором и достоинством описывает свою простую, бедную хижину, воспевая духовное богатство, которое превосходит материальную бедность.)
— Сестра, тут так темно… — Вэй Фулин крепко вцепилась в край одежды Вэй Цзиньюнь; особенно её пугали гулкие стуки под ногами на лестнице и брошенная снаружи фраза тётушки Чжао про то, что «здесь водятся призраки».
— Чего тут бояться, — Вэй Фуцюй стояла рядом, скрестив руки на груди, прочистила горло и нарочито спокойно сказала: — Если тебе страшно, пусть бабушка даст тебе деньги на лодку, и ты одна вернёшься обратно в Гаочунь.
Вэй Фулин тут же вспомнила тех дядю и тётку из родни - как они скалились и рвались вперёд, а потом вспомнила тот день, когда старшая сестра была совсем плоха: тогда родственнички уже заранее привели плакальщиков и «дочерей в трауре». И в тот момент, когда сестра ещё держала её за руку и разговаривала с ней, во дворе уже нетерпеливо раздавался показной плач. Из-за них соседи тогда и решили, будто сестра и вправду умерла. А ведь сестра сейчас жива и стоит здесь, прямо перед ней!
Вэй Фулин, сдерживая страх, шумно втянула носом воздух, выскользнула из объятий Вэй Цзиньюнь и, уперев руки в бока, заявила:
— Я вовсе не боюсь! Я буду с бабушкой и сестрой, я буду здесь жить!
Четверо только что как следует поели и все эти дни в лодке снова и снова представляли себе будущую лавку; теперь, когда она стояла перед ними воочию, пусть и в удручающем состоянии, в глубине души у них всё равно теплилось чувство решимости.
Но дом простоял заброшенным десятки лет, и приводить его в порядок предстояло с огромным трудом. Обвалившаяся утварь была тяжёлой, пол - скользким и грязным; Вэй Цзиньюнь ни за что не позволила бы бабушке надорваться или поскользнуться ради экономии нескольких медяков. Она перенесла весь принесённый багаж во двор за домом, наказала бабушке и сёстрам не задерживаться в этой затхлой постройке, а сама вышла и направилась к уличному перекрёстку.
Под несколькими арочными мостами у входа на улицу перед храмом Тяньцин-гуань сидела целая толпа - все в ожидании работы. Это напоминало рынок наёмного труда из будущих времён: здесь брались и за переезды, и за уборку, и за переноску, и за доставку - за всё подряд.
Вэй Цзиньюнь ещё по дороге сюда обратила на них внимание. Несколько худощавых мужчин сидели на каменных ступенях; заметив, как Вэй Цзиньюнь расспрашивает и жестами прикидывает цену, они переглянулись краем глаза:
— Слыхали, вроде как мелкая работёнка - старый дом прибрать.
Тут же кто-то фыркнул:
— За такую грязную возню только подошвы изотрёшь - не стоит связываться.
Другой махнул рукой следом:
— Не пойду, не пойду. Я лучше подожду большого заказа на перевозку, там денег больше.
Зато две женщины, жующие жареные соевые бобы, заметив, что Вэй Цзиньюнь выглядит скромной, по-домашнему, да и явно приезжая, решили, что она не разбирается в расценках, и сами подошли к ней завести разговор.
— Тётушки, взгляните, — Вэй Цзиньюнь заговорила мягко и с виду немного смущённо. — Дом тот пустовал десятки лет, паутина там такая, что можно как одеялом накрываться. Я поначалу думала прибраться сама, да только столы, скамьи и прочую утварь мне не поднять. А положение у нас вы и сами понимаете: бабушка в возрасте, сёстры ещё малы, денег в обрез.
Она жестом указала в сторону лавки, будто невзначай.
Одна из женщин с круглым лицом посмотрела туда и первой откликнулась:
— Малышкa, ты, часом, не про ту лавку рядом с «Ли-цзи», что готовыми закусками торгует?
— Она самая, она самая, — Вэй Цзиньюнь тут же закивала, с готовностью соглашаясь.
— Так это ваша лавка? — женщина ещё раз оглядела её с ног до головы, явно удивлённая. — Да туда ж лет сто никто не заглядывал. Чтобы всё расчистить, целый день уйдёт, и меньше чем за сорок вэнь на человека никак не выйдет.
Вэй Цзиньюнь тут же нахмурила тонкие брови и, прижав платок к лицу, смахнула несуществующие слёзы:
— Сорок вэнь? Я вот только что расспрашивала - позавчера на восточной стороне богач Чжан нанимал людей двор прибирать, так у него он вдвое больше моего, а платил всего по тридцать пять с человека. К тому же тётушки на вид такие сноровистые, вам и полдня хватит. Я ещё и ужином угощу. Тридцать вэнь - как?
Вторая, более худощавая, поджала губы:
— Тридцать маловато. Твоя лавка сколько лет стояла? Пыль так и лезет в горло, чихать будешь, да ещё эти заплесневелые шкафы - спину надорвёшь.
Вэй Цзиньюнь поспешно шагнула ближе, понизив голос:
— Тётушки люди честные, я и скрывать не стану. Лавку эту мы приводим в порядок, чтобы бабушке маленькое дело открыть. Потом будете к нам за покупками ходить, я вам каждый раз лишние пол-ляна на вес добавлю. Мы ведь с бабушкой в Пинцзян-фу вернулись, чтобы исполнить её желание на родную землю вернуться… Эх… всего тридцать вэнь. Если и это дорого, тогда уж буду сама понемногу возиться, сколько сил хватит, сёстры помогут, просто времени больше уйдёт.
Она тихо кашлянула, снова промокнула глаза платком и сделала вид, что собирается уходить.
Круглолицая тётушка вздохнула и поспешно удержала её за рукав:
— Ладно уж, ладно. Вижу, судьба у тебя нелёгкая. Пусть будет по тридцать вэнь, но кормить обязана досыта.
Вэй Цзиньюнь тут же расцвела улыбкой и сразу же согласилась:
— Досыта, досыта. Обещаю, тётушки будут есть вволю и с удовольствием.
Мужики, видя, как женщины сторговались, сплюнули:
— Бабы, что с них взять, лишь бы за эти три гроша да пару медяков схватиться.
Никто им уже не отвечал. Они лишь продолжили щуриться на поток прохожих, выжидая какого-нибудь солидного заказчика. Тётушки же не обращали на них ни малейшего внимания: захватив свои инструменты, они вместе с Вэй Цзиньюнь отправились обратно к лавке.
По дороге Вэй Цзиньюнь зашла на перекрёсток и купила мётлы, совки, тазы и деревянные вёдра, затем добавила к покупкам глиняную печурку с горшком и целую корзину древесного угля. Она умело торговалась у каждого прилавка и тут же просила продавцов доставить всё это прямо к магазину.
Тётушки слушали, разинув рты: поначалу они рассчитывали вытянуть из этой юной барышни побольше денег, а в итоге вышло наоборот - такая молодая, а торговаться умеет не хуже бывалых.
Недаром они промышляли уборкой: за работу взялись споро и умело. Шкафы поднимали ловко, со сноровкой, принесли с собой щёлок из древесной золы и моющее средство из мыльных стручков - прошлись тряпкой раз, другой, и значительная часть плесени сошла, чем вызвали у Вэй Цзиньюнь искренние похвалы.
От похвалы тётушки и сами расправили плечи, с довольством отвечая:
— А как же иначе. Без хороших приёмов да надёжных средств мы с тёткой Чжоу разве смогли бы наработать столько постоянных клиентов. Если ещё понадобится прибраться, девочка Вэй, мы тебе скидку сделаем.
Так, слово за слово, они быстро перезнакомились и разговорились. Вэй Цзиньюнь только и делала, что кивала, будто цыплёнок, беспрестанно поддакивая. Сёстры же сидели во дворе на очищенных табуретках, на которые постелили кусочек ткани, вытягивали шеи, с любопытством наблюдая за происходящим, и наперебой тянулись помочь - им тоже хотелось поучаствовать. Сами они, конечно, тёткам не соперники, но Вэй Цзиньюнь все же повязала полотенце на затылках обеих девочек, соорудив им простенькие маски.
— Плесенью надышишься - заболеешь. Я гляжу, у стульев ножки разболтались, да ещё и занозы торчат, так что будьте осторожны, не пораньтесь… Ну, за дело!
— Есть! — обе, словно полные неиссякаемой энергии, разом юркнули в дом.
— Фуцюй-эр стала заметно живее, — Ван Цюлань, подметя новым веником сгнившие листья во дворе, присела передохнуть на стул. — А ты, Цзиньюнь, только после болезни, тоже побереги себя.
— Хорошо, — Вэй Цзиньюнь улыбнулась, встала за её спиной и принялась мягко разминать плечи.
Сегодня погода словно благоволила: до самого начала часа ю не пролилось ни капли дождя.
Кухня наполовину обвалилась и для готовки явно не годилась. К счастью, Вэй Цзиньюнь заранее купила новую глиняную печурку. Когда уборка в лавке закончится, завтра ей ещё предстоит искать каменщика - чинить крышу и очаг, а затем и плотника, чтобы сколотить столы и скамьи: дерево, простоявшее десятилетиями в сырости, использовать уже было невозможно.
Так что деньги уходили слишком быстро. Родители прежней хозяйки тела ездили по делам и каждый месяц присылали домой средства, но лечение и лекарства тоже съели немалую часть. Теперь же, когда родителей не стало, ей тем более приходилось думать, как заработать больше: впереди долгий ремонт, а до открытия лавки ещё далеко.
Сёстры смышлёные, со временем их нужно будет отдать учиться; бабушка, вернувшись в Пинцзян-фу, непременно захочет навестить родню Ван; собственное тело тоже требовало заботы и подпитки - здоровье у неё было слабое; да и повседневные расходы на еду и одежду…
Куда ни глянь - везде нужны деньги.
Без полноценного очага готовить было неудобно, так что на ужин снова решили есть лапшу. В водном краю речных креветок в изобилии. Вэй Цзиньюнь выбрала купленных по дороге креветок, ловко вынула жилки, надрезала спинки, а из голов сварила наваристый, густо пахнущий бульон. Золотистые головы креветок медленно вытапливались, отдавая ароматное креветочное масло, и весь дом наполнился насыщенным, свежим запахом моря и реки.
— Я умираю от голода! — первой выскочила Вэй Фулин; на маленьком личике неизвестно откуда появилась сажа, будто она только что вылезла из-под очага, точь-в-точь пятнистый котёнок.
— Сестра, сегодня я точно съем целую чашку!
Обновлено: 23.01.2026