Этот крик мигом привлёк всех учеников. В одно мгновение они облепили прилавок Вэй Цзиньюнь так плотно, что не протолкнуться, и хором, громко и почтительно, загалдели: «Учитель!», «Фуцзы!».
Старика звали Люй Хунцай. В молодые годы он служил чиновником в Бяньляне, а теперь, выйдя в отставку и вернувшись на родину, был приглашён преподавать в Пинцзянскую префектурную школу. Все, кто знал его, уважительно называли учителем Люем.
Учитель Люй, держась за щёку, тихо втягивал воздух сквозь зубы: клейкая тягучесть мятного слоёного пирога всё ещё «сражалась» с его зубами, и даже целая кружка чая не помогла.
Он-то хотел воспользоваться случаем и как следует отчитать учеников, но вдруг из-за их спин раздался звонкий, ясный голосок:
— Дедушка!
Глаза учителя Люя распахнулись ещё шире, а сам он вдруг растерялся и не знал, куда девать руки. Ученики тут же расступились, да так широко, что этот проход оказался даже просторнее прежнего.
— Что дедушка здесь делает? — Люй Ланьтан прошла по образовавшемуся коридору прямо к учителю Люю, скользнула взглядом по жасминовым пирожным на прилавке и неторопливо проговорила: — А-а… так дедушка тут, значит, ест… сладости.
На ней была узкая длинная куртка с прямым воротом и узкими рукавами, цвета зелёной лазури, и многослойная юбка цвета туманно-синего озера. Волосы были собраны в боковой пучок, заколотый жемчужной шпилькой с орхидеей; черты лица - светлые, спокойные, с отчётливым налётом книжной учёности.
— Тан-Тан, дедушка всего лишь откусил крошечный кусочек, — учитель Люй тут же растерял весь свой наставнический пафос, неловко покашлял и добавил: — Да и… я же его ещё даже не проглотил.
А ведь он всего-то попробовал, и чуть зубы не приклеил, да ещё и внучка застала его на месте преступления. В душе ему было до крайности неловко.
Тишина.
В этот момент вокруг было тише, чем на уроках самого учителя Люя.
— Ну ладно.
Люй Ланьтан тихо улыбнулась.
— Врач говорил мне, что у дедушки нет сахарной болезни*, просто в последние два месяца вы почти не ели ни мясного, ни жирного и совсем не притрагивались к сладкому. Я видела, как вы всё вздыхали да вздыхали. Сегодня я вам разрешаю, но только немного, больше нельзя.
(ПП: диабет в традиционной китайской медицине. Историческое название диабета дословно звучит как «болезнь истощающей жажды».)
Она вложила деньги в руку Вэй Фулин, попробовала кусочек жасминового пирожного. Сладкое, но не приторное; если запить чаем «Шуйюэ», вкус наверняка был бы ещё лучше. Она ещё раз посмотрела на изящную сервировку - видно, что всё сделано с выдумкой и старанием.
— Правда можно? — с надеждой переспросил учитель Люй.
Люй Ланьтан кивнула и негромко ответила:
— Угу.
— Всё-таки Тан-Тан лучше всех ко мне относится!
Учитель Люй мгновенно «переобулся», повернулся к Вэй Цзиньюнь и громко рассмеялся:
— Тогда дайте мне десять штук!
Вокруг повисла мёртвая тишина. Он украдкой взглянул на лицо Люй Ланьтан и неуверенно добавил:
— Ну… ладно, восемь тоже подойдут… Или пять… хотя бы четыре, меньше уж никак нельзя.
Ученики столпились позади, во все глаза глядя, как их строгий учитель, который обычно без колебаний хватался за линейку, перед внучкой сдулся, словно цыплёнок под дождём.
— Вот почему у учителя последние дни такой скверный нрав - сладкого недоедает.
— Надеюсь, сегодня он наестся и завтра будет меньше лупить меня по ладоням.
Ученики начали шептаться, некоторые не удержались и тихо прыснули со смеху.
— Тогда возьмём две порции, — сказала Люй Ланьтан, отпивая чай. — Дедушке заверните четыре штуки, а мне десять, дам попробовать нескольким сёстрам.
Вэй Цзиньюнь ловко всё упаковала, добавив немного пробников. Спустя совсем короткое время на прилавке её тележки осталось всего чуть больше двадцати жасминовых пирожных.
И только когда учитель Люй ушёл, ученики за его спиной осмелились заговорить вслух.
— Вот это и называется «на каждую силу найдётся своя управа». Может, будем приглашать Люй-нянцзы на каждое занятие, пусть посидит, послушает?
— Смотрите-ка, рядом с Вэй-нянцзы стоят двое детей?
— Что?! Неужели… эх, моя весенняя тоска…
— Посмотри на себя, Тан-старший, сразу видно - мало книг читал, вот и несёшь чепуху. Да как ни гляди, у Вэй-нянцзы не может быть таких больших детей.
— Да о чём вы там бормочете? Быстрее попробуйте это угощение - то самое, от которого у учителя зубы слиплись, вот и узнаете, какое оно на вкус.
Учёные люди, стоит им заговорить, так ни на миг не умолкают. Кто-то ещё на уроке придумал, что напишет на доске отзывов, и теперь держал кисть, не выпуская из рук; кто-то, наклонившись, внимательно выискивал отличия на лицах сестёр Вэй Фулин и Вэй Фуцюй; кто-то перекидывался с Вэй Цзиньюнь парой слов.
Пирожные распродавались быстро, но люди всё равно не расходились от прилавка. Двух чайников с чаем, что приготовила Вэй Цзиньюнь, оказалось совершенно недостаточно: не прошло и четверти часа, как их выпили до дна. Даже у лотка с напитками неподалёку дела пошли заметно лучше.
— Расставание всегда приходит так внезапно, — с чувством вздохнул один из учеников. — Не то что в чайной: сидишь себе, ешь сладости, слушаешь представление, и хоть целый день… Вэй-нянцзы, а вы не могли бы побыть ещё немного?
У Вэй Цзиньюнь не было ни столов, ни лавок, лишь две-три маленькие скамеечки, да и те предназначались для отдыха сестёр. Когда все пирожные были распроданы, задерживаться здесь у неё не было никакого смысла.
Сёстры помогли Вэй Цзиньюнь собрать тарелочки и убрать их в корзину под тележкой, а потом на свои мелкие сбережения купили для неё чашку воды из листьев периллы.
— Нельзя, — ответил за Вэй Цзиньюнь У Шэн.
— Сёстры устали, — сказала Вэй Цзиньюнь. — Я должна отвести их домой, отдохнуть.
Она попрощалась с оставшимися учениками и, толкая тележку, вместе с сёстрами отправилась обратно к своей лавке.
Сегодняшние пирожные снова разошлись подчистую. Мятные слоёные пироги на пробу получили единодушную похвалу, значит, с завтрашнего дня их можно смело включать в постоянное меню.
— Ох ты… — ученик, вертя в руках складной веер, глядел вслед удаляющейся Вэй Цзиньюнь и легонько щёлкнул У Шэна по голове, выводя его из задумчивости. — Брат У, «Гуань-гуань кричат цапли, на речном островке...»* Как думаешь, в нашем Пинцзян-фу есть ещё какие-нибудь чиновники Лу?
Такие, что по ночам скачут туда-сюда.
(ПП: Начальные строки первой оды из классической «Книги песен». Эта ода описывает любовное томление молодого аристократа, увидевшего добродетельную девушку.)
— А? — У Шэн откусил кусок яичного блинчика.
Сёстрам очень нравилось втыкать купленные Вэй Цзиньюнь маленькие вертушки в тележку. Ветер крутил их без остановки, а девочки бегали и прыгали перед тележкой. Хотя сегодня они целый день помогали сестре торговать, усталости на их лицах не было ни капли.
— Мы-то вышли погулять, — сказала Вэй Фулин, набегавшись и вернувшись к Вэй Цзиньюнь, — а вот бабушке одной дома, наверное, скучно. Раньше, в Гаочуне, она каждый день была с сестрой.
— А что бабушка больше всего любит? — спросила Вэй Цзиньюнь.
— Я знаю, — задумчиво сказала Вэй Фуцюй.
Шёлковый рынок у Фэнмэня прятался в узком переулке. В июне здесь уже не было того оживления, что стояло весной, в третьем месяце, во время выращивания весенних шелкопрядов. Лишь две-три старушки сторожили свои прилавки. На бамбуковых подносах лежали нежно-жёлтые листья шелковицы, по которым ползали пухлые белые шелкопряды: одни поднимали головы и покачивались, другие прильнули к черешкам и жадно жевали, издавая тихий шуршащий звук.
Вэй Цзиньюнь присела на корточки, удерживая пальцы над подносом, и стала учить сестёр разбираться в шелкопрядах:
— Нужно выбирать тех, у кого тело блестит и кто быстро ползает. Такие хорошо едят… Купим немного, пусть бабушка поразводит.
Старуха Ли, продававшая яйца шелкопряда, увидела, что девушка хоть и молода, но разбирается в деле, и, обмахиваясь веером, весело сказала:
— Бабушка твоя хочет разводить поздних шелкопрядов? В такую погоду листья шелковицы нужно часто менять.
— Мы знаем, — кивнула Вэй Фулин, глядя на тех шелкопрядов, на которых указала Вэй Цзиньюнь, и старательно повторяя всё, как учили. — Бабушка раньше часто разводила их дома. Я ещё знаю: листья нельзя давать с росой.
— И ты, малышка, в этом разбираешься, — рассмеялась старушка.
Говоря это, она тонкой бамбуковой щепкой выбрала около двадцати крепких шелкопрядов и уложила их в бумажный свёрток, выстланный листьями шелковицы. — Возьму с тебя подешевле - тридцать вэней. И ещё дам в придачу две связки свежесобранных листьев, хватит им до завтра.
Разведение шелкопрядов - дело сезонное: обычно их начинают выводить с весеннего равноденствия. Сейчас же был июнь, и выращивать их с яиц уже поздно, потому и брали подросших, так меньше возни с нежными личинками, да и куда удобнее. К тому же все они просто боялись, что бабушке будет скучно сидеть дома одной.
Вэй Цзиньюнь сторговалась до двадцати вэней, а заодно купила ещё три цзиня крупных, налитых соком, тёмно-красных, почти фиолетовых ягод шелковицы.
Вернувшись домой, они застали Ван Цюлань во дворе: та сидела и вышивала на только что сшитой одежде. Увидев их, она тут же поднялась:
— Наконец-то вернулись! Я сварила отвар из бобов-маш, сейчас принесу вам, освежитесь.
— Не спеши, бабушка, — сказала Вэй Фуцюй и вынесла плоскую бамбуковую корзину. Под листьями шелковицы в ней тихо шевелились гусеницы. — Мы принесли это тебе. Когда мы с сестрой будем уходить из дома, шелкопряды будут тебе компанией.
Под старой акацией громко стрекотали цикады, а в корзине раздавался мягкий, успокаивающий шорох. Ван Цюлань, глядя на трёх внучек, собравшихся вокруг корзины с шелкопрядами, улыбнулась:
— Что ж можно сделать с этими двадцатью с лишним? Дай-ка подумать… Потом зимой набью их коконами тёплые наушники для вас.
Сёстры помогали бабушке переселять шелкопрядов и менять им «домик». Вэй Цзиньюнь выпила чашку отвара, взяла кувшин и прошла к арочному мосту у Тяньцинского даосского храма - там у крестьян с коромыслами она отмерила полцзиня коровьего молока. Ведь она пообещала сегодня сделать для Фуцюй имбирное молоко.
Но прошло всего полчетверти часа, как она увидела, что у их лавки собралась толпа. Прижимая к груди кувшин, она поспешила вперёд, и тут услышала хриплый окрик.
— Чжао Сянпин, долги надо возвращать - это закон неба и земли! Муж твой сбежал, так что, по-твоему, долг должен сгнить в земле?!
Прижимая к груди кувшин, Вэй Цзиньюнь протиснулась сквозь толпу. Двое здоровяков с силой подпирали плечами дверь лавки Ли с готовыми блюдами - она скрипела и стонала, будто вот-вот развалится. Внутри ещё были посетители. Чжао Сянпин закрывала собой Мэн-эра, который от страха съёжился в комок; в руке у неё была тряпка, которой она только что вытирала столы.
Лицо её было мертвенно-бледным, но голос она изо всех сил старалась удержать ровным:
— Может… можно ещё на несколько дней отсрочить?.. Я соберу деньги за уток за эти дни и обязательно верну…
— Отсрочить?! — взревел главарь, разбрасывая слюну. — От Цинмина тянем до летнего солнцестояния! Твой дохлый муженёк, небось, уже давно смылся в Бяньлян!
Он с размаху пнул клетку с утками у входа - та перевернулась. Мэн-эр от ужаса заревел во весь голос, и Чжао Сянпин поспешно заслонила его собой.
Рядом с Вэй Цзиньюнь в толпу протиснулись ещё зеваки. Кто-то цокал языком, кто-то шептался:
— Старина Ли раньше таким честным был… как же он умудрился влезть в игорные долги и сбежать? Совсем ни на что не похоже…
— Жалко их, мать с сыном. С утра до ночи в этой лавке пашут без продыху. Их томлёных уток и гусей весь квартал ел - жирные, вкусные… эх.
Но как бы ни сочувствовали, вперёд никто не выходил. У тех людей за поясами торчали короткие дубинки, лица были грубые, злобные, сразу видно, связываться опасно.
Видя, что тетка Ли не уступает, мужчины начали ломиться во внутренние помещения.
— Обыскать! Посмотрим, нет ли чего ценного!
Главарь опрокинул низкую табуретку у печи. Остальные сорвали со стены подвешенных маринованных уток - масляные верёвки с глухим плюх упали на пол и тут же испачкались пылью. Чжао Сянпин кинулась их остановить, но один из мужчин толкнул её - она пошатнулась, ударилась о печь, стукнувшись лбом о железный край. Тут же выступили капли крови.
Мэн-эр зарыдал ещё громче, вцепился в штанину того мужчины и закричал:
— Не смей обижать мою маму!
Обновлено: 18.02.2026