Небольшая японская зарисовка о встрече человека с необъяснимым чудом. Дождливым осенним вечером рассказчик идёт через квартал Яматэ в Йокогаме — район, так и не оправившийся после землетрясения: обвалившиеся крыши, битый кирпич, разросшаяся лебеда. Среди руин одного из домов лежит брошенный рояль с открытой крышкой, по его клавишам стекает дождь, а вокруг рассыпаны разноцветные нотные тетради. Возвращаясь поздно вечером с трудного разговора, рассказчик вдруг слышит одинокий звук потревоженной клавиши — хотя вокруг ни души. Он торопится прочь, убеждая себя, что это кот или ласка спряталась среди обломков, но сомнение не отпускает всю дорогу до дома. Через несколько дней он снова проходит мимо и уже при свете дня решается подойти к инструменту вплотную: слоновая кость клавиш потускнела, лак на крышке облез, по ножке карабкается плющ. Стоит ему усомниться вслух, что на таком рояле вообще ещё можно играть, как тот отвечает — тихим, едва уловимым звуком, будто живое существо, задетое за живое. Никакой мистики, никакого объяснения не даётся — только заброшенный инструмент среди руин, с прошлогоднего землетрясения хранящий звук, который, кажется, никто, кроме случайного прохожего, никогда не слышал.

Небольшая японская зарисовка о встрече человека с необъяснимым чудом. Дождливым осенним вечером рассказчик идёт через квартал Яматэ в Йокогаме — район, так и не оправившийся после землетрясения: обвалившиеся крыши, битый кирпич, разросшаяся лебеда. Среди руин одного из домов лежит брошенный рояль с открытой крышкой, по его клавишам стекает дождь, а вокруг рассыпаны разноцветные нотные тетради. Возвращаясь поздно вечером с трудного разговора, рассказчик вдруг слышит одинокий звук потревоженной клавиши — хотя вокруг ни души. Он торопится прочь, убеждая себя, что это кот или ласка спряталась среди обломков, но сомнение не отпускает всю дорогу до дома. Через несколько дней он снова проходит мимо и уже при свете дня решается подойти к инструменту вплотную: слоновая кость клавиш потускнела, лак на крышке облез, по ножке карабкается плющ. Стоит ему усомниться вслух, что на таком рояле вообще ещё можно играть, как тот отвечает — тихим, едва уловимым звуком, будто живое существо, задетое за живое. Никакой мистики, никакого объяснения не даётся — только заброшенный инструмент среди руин, с прошлогоднего землетрясения хранящий звук, который, кажется, никто, кроме случайного прохожего, никогда не слышал.