Воспоминания Иоаннины Кантакузины о принце-правителе Константине нельзя было назвать приятными.
А всё потому, что стоило ей на встрече, устроенной для обсуждения их брачного союза, промолвить хоть слово…
— …Прощайте.
— …как он тут же вскочил и, круто развернувшись, вышел прочь. Ну, да, она была резковата в высказываниях, но они же тогда были совсем детьми! Неужели нельзя было её просто простить?!
Раздуваясь от обиды при подобных мыслях, она, тем не менее, при молчаливом согласии слуг целыми днями семенила следом за Константином, пытаясь понять, чем же он так хорош.
Скучная рутина: еда, сон, учеба, тренировки.
Как он это выносит? Даже сейчас, в свои цветущие пятнадцать лет, она с трудом могла постичь глубину его усидчивости и терпения. В детстве же это казалось и вовсе немыслимым. В глазах Иоаннины Константин выглядел каким-то неприятным чудаком.
Но однажды Константин разговорился с камергером.
— Ваше высочество, к чему такое рвение? Я не говорю, что усердие в науках – это плохо, но ваше поразительное равнодушие к окружающим не может не беспокоить меня как наставника.
«Золотые слова!», – подумала тогда она. Как можно быть таким бесчувственным? В тот момент Иоаннина окончательно записала Константина в «странные люди», неспособные сопереживать. Но тут принц ответил:
— Но я ведь не могу просто сдаться.
«Чего это он не может бросить? А меня, значит, можно?», – задетая за живое, Иоаннина уже собиралась сощуриться в гневном взгляде, когда Константин вдруг коснулся края своего плаща.
— Даже я, будучи ребенком, понимаю: Империя клонится к закату, и на горизонте встает новый исполин.
— Кто-то назовет это сменой эпох. Крах старого мира и рассвет нового. Звучит кощунственно, но такова правда. Мы прошли слишком много развилок, чтобы оказаться на этой тропе увядания. Боюсь, в конце пути нас ждет лишь финал долгой истории.
— Ваше высочество…
— Но даже если печальный конец предопределен для каждой великой цивилизации, человек должен сражаться до последнего. — …Христианин – с верой в дарованное ему спасение, доблестный воин – с верой в то, что его смерть станет венцом гордости и чести, отец – с верой в то, что сможет передать свою жизнь детям.
— Я тоже храню в себе эту веру и готов броситься в поток ускользающего времени. Ибо верю: кто-то запомнит эти уродливые судороги как великую борьбу народа Империи, который перед лицом рока не впал в отчаяние, а до конца сражался за свое право быть.
В тот миг Иоаннина увидела исходящий от Константина свет. Благородное сияние, подобное солнечному, которого она не встречала ни у кого в столице. Сам же Константин, казалось, ничего не заметил – он лишь крепче сжал в правой руке тренировочный меч.
— Я готовлюсь к будущему.
С того самого момента Иоаннина тоже начала готовиться. Говоря конкретнее – готовиться к тому, чтобы стать достойной женой Константина. И годы суровых испытаний не прошли даром.
— Иоаннина, ты как себя чувствуешь?
— Дыши глубже, дорогая. А то лицо так пылает, того и гляди загорится!
Вокруг раздавались поддразнивания, в которых сквозили и зависть, и восхищение.
«Это заслуженный результат. Я неустанно работала над собой с того самого дня. Следила за кожей, чтобы природная красота не померкла, заставляла себя зубрить скучные книги, чтобы накопить знания. Только так это и стало возможным».
Иоаннина была полна гордости. Пусть она и чувствовала себя чуть слабее на фоне Константина, но знала: как невеста она подготовлена лучше любой другой знатной леди.
«Ну когда же он уже приде-е-ет…»
Ей оставалось лишь ждать мужа, который бросил невесту ради государственных дел. Право слово, если он и в брачную ночь так поступит, придется пригрозить, что она разрыдается. Иоаннина скучающе постукивала пальцем по кубку с вином.
«Так и сделаю. Если он не будет со мной ласков – зальюсь слезами».
Интересно, как отреагирует принц Константин, если она начнет плакать и требовать утешения? Вряд ли проигнорирует. Она теперь его жена, и слухи о том, что он пренебрегает супругой, ударят по его репутации. Может, он даже растеряется – так, как никогда раньше не показывал.
«Хочу, чтобы он меня баловал». — Палец Иоаннины застучал по стеклу в такт её игривому настроению.
◈ ◈ ◈
Столкнувшись с кризисом, люди выбирают свой путь.
Одни просто разворачиваются и бегут, другие падают на колени в надежде избежать худшего, а третьи, твердя о «судьбе», мчатся навстречу мрачному будущему. Это личный выбор каждого, и нельзя огульно судить, кто прав, а кто виноват.
Однако самый мучительный путь – это попытка собрать осколки уже утраченной надежды. Вокруг царило предчувствие конца, люди тонули в тумане отчаяния. В их глазах я видел не жажду победы, а уверенность в поражении. Безответственные призывы не поднимут тех, кто уже смирился. Слава прошлого была слишком яркой, отчего нынешний упадок ощущался еще болезненнее.
Никто уже не отрицал, что Империя несется к гибели. Все понимали: сейчас – последняя отсрочка. Поэтому нужно было предельно осторожно выбирать момент, чтобы обнажить меч. В одиночку нам не выстоять.
Против Османской империи, становящейся истинным владыкой Балкан и Малой Азии, нужны союзники, готовые встать плечом к плечу. Вера – вот единственное знамя, способное сплотить всех, невзирая на границы и династии. А чтобы объединить войска под сенью креста, необходимо воззвание Папы Римского. Но я ни разу не слышал о положительном ответе понтифика на просьбу о крестовом походе.
К тому же, поглощенная заботами об Османах, Империя совершенно не владела ситуацией в Западной Европе. Я понятия не имел, кто сейчас может стать надежным союзником. Именно поэтому я не мог не выступать против тех, кто требовал немедленного решающего сражения. Предыдущее поражение и так надломило дух крестоносцев.
Можно ли гарантировать, что авторитет Западной церкви и Папы устоит после череды неудач? Если рухнет авторитет Церкви, идея коалиции, стоящей выше наций и королей, умрет навсегда. Следующий шанс будет последним. Последняя надежда. И ради неё мы обязаны были беречь силы.
Разумеется, подобные рассуждения вступали в прямой конфликт с партией войны, набиравшей силу в столице.
А также с консерваторами.
— Константин, принц-правитель Мореи. Ваша позиция не находит поддержки ни у одной из сторон.
Слова епископа, присутствовавшего на совете, выражали общее настроение. И соправитель Иоанн VIII, возглавлявший партию войны, и мой отец Мануил II, всегда меня поддерживавший, смотрели теперь с явным недовольством. Я был к этому готов. Когда все делят мир на черное и белое, тот, кто выбирает серый, неизбежно становится мишенью. Первым в атаку пошел мой брат, Иоанн VIII, чье сердце пылало яростью.
— Константин. Ты и сам понимаешь, что битвы с Османами не избежать.
— Именно так. Чтобы выжить, Империя должна сокрушить Османов. Чтобы сломить их мощь, нужно нанести им не один, а несколько смертельных ударов. Но беда в том, что ресурсы Империи этого не позволяют.
Поэтому нам нужен крестовый поход – чтобы совершить невозможное. Нам нужна сокрушительная победа, которая одним махом уравняет [Государственную мощь] Османов и нашу. В этом мы с Иоанном VIII сходились.
Проблема была в том, что Иоанн VIII в корне неверно оценивал возможности врага.
— Ваше величество… Как вам известно, изгнать сарацин только нашими силами не получится.
— Именно потому я и говорю, что мы должны внести раздор в их стан, пока разрыв не стал фатальным! — Воскликнул он. — Вспомни сыновей Баязида – если они снова скрестят мечи друг с другом, Империя сможет извлечь выгоду. А тем временем мы призовем Западную церковь к крестовому походу и вышвырнем сарацин вон!
Мне хотелось рвать на себе волосы. Слишком оптимистично. Непростительно наивно. В словах Иоанна VIII была доля истины: отсутствие четких законов престолонаследия у Османов часто вело к междоусобицам. Любой сын султана имел право на трон, и братья неизбежно вцеплялись друг другу в глотки. Играть на этом – здравая мысль. Но есть одно «но».
— Семь лет. Столько длится наш хрупкий мир. И пока мы едва собирали силы, они один за другим покоряли народы, угрожавшие их могуществу, чтобы однажды перешагнуть через стены Феодосия.
— Тем более мы должны сбить их спесь прямо сейчас!
— Нет. Нельзя. Я не мог позволить так бездарно растратить с трудом добытый шанс. Империи нужна надежда, но не иллюзии. Отчаяние и разочарование в «партии войны», не знающей своего врага, вскипали во мне, пока не вырвались наружу криком:
— Мы!
Неужели они и впрямь верят, что у этой страны еще остались силы? Неужели все ослеплены призраками былого величия?
Или они просто бегут от реальности краха?!
— …Мы просто не выдержим!
Если бы у Западной Европы были силы, она бы не смотрела безучастно на стремительный рост османской угрозы. Но разве венецианцы не докладывали? Англия и Франция истощены Столетней войной, авторитет императора Священной Римской империи пал ниже некуда, а Венгрия увязла в борьбе с внутренними ересями!
И если Венгрия не поддержит поход, Империи придется сражаться с колоссом в одиночку. Столица, возможно, уцелеет. Можно вечно сидеть в осаде, уповая на мощь Тройных стен.
Но Морея – нет.
Если османский клинок ударит по Империи, Морея рухнет мгновенно, не успев даже оказать сопротивления. В истории побеждает тот, у кого есть на это ресурсы. Консерваторы должны это чувствовать кожей. Теперь на меня смотрели уставшие глаза отца, Мануила II, который, кажется, уже осознал жестокую правду.
— И зная это, ты всё равно твердишь о войне с Османами?
— Отец, вы ведь сами понимаете, что этот шаткий союз долго не продержится!
— Твои слова противоречат друг другу, Константин, — сухо бросил Иоанн VIII. — Ты отвергаешь начало войны и в то же время настаиваешь на ней. Ты сам-то определился?!
Молодой и старый императоры, каждый со своей колокольни, требовали от Мореи выбора. Смешно.
— Битва с Османами неизбежна. Но время для неё еще не пришло. Час пробьет тогда, когда придут крестоносцы с Запада, когда Османы погрязнут в распрях и когда наши союзники объединятся во имя истинной веры ради защиты христианского мира!
— Мы не знаем, когда наступит этот час! — Иоанн VIII шагнул ко мне, не сводя яростного взгляда. — Ты предлагаешь ждать момента, который, возможно, никогда не наступит? Именно эта медлительность ослепляет нас!
Я не отвел глаз. Воздух между нами, казалось, наэлектризовался, я чувствовал это кожей.
— Сейчас – самое время. Сейчас момент для объединения под сенью веры.
— Почему вы так спешите? Что так подгоняет ваше величество?
— Чувство вины за то, что ничего не было сделано, и бессилие от того, что ничего сделать не получается!
Только тогда, в его налитых кровью глазах, я разглядел истинные чувства Иоанна. Его гнал вперед непосильный груз ответственности, который он не мог сбросить. Навязчивая идея во что бы то ни стало достичь успеха, впитавшаяся в мозг. И корнем её была вина.
— …Брат, это был мой выбор. Тебе не за что передо мной извиняться.
— Ты можешь считать это прихотью. Но такова доля старшего. То, что я допустил у тебя такие мысли, само по себе означает, что я не исполнил свой долг.
— Значит, всё это ради вашего личного искупления?
— Помоги мне искупить вину, Константин.
Излишнее чувство ответственности. Я не назову братскую любовь неприятной. Напротив, это почти идеальные отношения. Но порой не ненависть, а именно забота порождает искажения. И чем значимее те, кто стоит за этим, тем более извращенными оказываются плоды благих намерений. Я не мог уступить.
К тому же… мне показалось, что его намерения не так уж чисты. Если бы он искренне желал искупления, он бы хоть немного прислушался к моим доводам. Иоанн VIII торопился по другой причине. Иначе такая спешка была бы необъяснима.
— Нет… Я не могу помочь ни в вашем искуплении, ни в достижении того, чего вы желаете на самом деле.
Мы с Иоанном разные.
И дело не во внешности, манерах или словах. Пусть итог наших размышлений может совпасть, но конечные цели диаметрально противоположны. При схожих поводах наши мечты ведут в разные стороны.
— …Что это значит?
— То, чего хочу я, и то, чего хотите вы, слишком похоже, чтобы казаться разным, но слишком различно, чтобы быть одним и тем же. Вот почему я не могу помочь.
Мое сердце закрылось для него в тот самый миг, когда я догадался о причинах его спешки. Мы могли заключить политический союз, но никогда не стали бы истинными соратниками. Возрождение Империи – великая мечта, которую один лелеял ради личной славы, а другой – ради народа. Эта разница делала нас идеальными противоположностями, исключая подлинное единство.
В сгустившейся атмосфере я без тени сожаления отвернулся от Иоанна, облаченного в императорские пенаты.
— Не сочтите за дерзость, но я полагаю, что самопожертвование и слепая страсть – вещи разные.
Я огляделся, вспомнив об отце, который устроил эту встречу. Лица присутствующих были мрачными – все поняли, что разговор правителя Мореи и соправителя Иоанна закончился провалом. Мануил II сидел, подперев лоб рукой, пытаясь скрыть свою немощь. Мне было жаль, но иного пути не было.
— Как правитель Мореи, я выступаю против предложений партии войны. Ибо знаю, к каким последствиям это приведет.
С этими словами я развернулся, чтобы уйти, но в спину мне долетел голос Иоанна:
— Хорошо. Пусть будет по-твоему, подождем иного часа. Я запомню это… Константин.
В тот же миг я интуитивно понял: если Османы будут изгнаны и Империя чудом уцелеет, Иоанн первым делом покусится на мою жизнь. Мы были братьями, похожими до отвращения, но неспособными идти одной дорогой.
Тот, кто мог не быть императором, и тот, кто обязан им стать.
Уходя, я думал об Иоанне. Скорее всего, следующим императором станет он.
Но после него на трон должен взойти я.
Обновлено: 23.01.2026