Есть ли предел безумию — или оно начинается там, где человек перестаёт бояться смерти?

Он идёт по земле, давно утратившей запах жизни. Под его шагами — гниль и прах, над головой — тяжёлое небо, в котором больше нет надежды. Мёртвые откликаются на его зов, а их души становятся оружием в его руках. Чума служит ему клинком, некромантия — щитом, а само разложение мира подчиняется его воле.

Он не молится и не просит прощения. Он сопровождает смерть так же естественно, как другие — собственную тень. Там, где он появляется, судьбы живых начинают дрожать, а время будто замирает, наблюдая за неизбежным концом.

— Безумие? — усмехается он, глядя на поле трупов. — Нет. Это всего лишь ясность.

Он видит, как всё рассыпается. Он чувствует, как мир медленно умирает. И он знает: пока другие боятся конца, он давно сделал его своим союзником.

Это история о том, кто смотрит на увядание без страха. О том, кто управляет судьбой живых, оставаясь верным лишь одному — смерти.

Есть ли предел безумию — или оно начинается там, где человек перестаёт бояться смерти?

Он идёт по земле, давно утратившей запах жизни. Под его шагами — гниль и прах, над головой — тяжёлое небо, в котором больше нет надежды. Мёртвые откликаются на его зов, а их души становятся оружием в его руках. Чума служит ему клинком, некромантия — щитом, а само разложение мира подчиняется его воле.

Он не молится и не просит прощения. Он сопровождает смерть так же естественно, как другие — собственную тень. Там, где он появляется, судьбы живых начинают дрожать, а время будто замирает, наблюдая за неизбежным концом.

— Безумие? — усмехается он, глядя на поле трупов. — Нет. Это всего лишь ясность.

Он видит, как всё рассыпается. Он чувствует, как мир медленно умирает. И он знает: пока другие боятся конца, он давно сделал его своим союзником.

Это история о том, кто смотрит на увядание без страха. О том, кто управляет судьбой живых, оставаясь верным лишь одному — смерти.