Глава 55 — Глава 55

Я взял листок и пробежал глазами. Содержание было примерно таким: о чём я мечтаю, почему у меня такая мечта и что я сделаю для её исполнения. С каких это пор в детском саду задают подобное? Не совсем понимая суть, я ещё раз просмотрел текст задания. Под заголовком «О чём я мечтаю?» красовалась приписка: «Обязательно выполнить вместе с родителями!» Вот оно что. Кажется, в этом и был истинный смысл. Домашнее задание не для ребёнка, а для родителей. Просто повод, чтобы те провели время со своим чадом. Рассказали, мол, малыш, мама в детстве мечтала стать вот тем-то. — Послушай, тут речь не о тех снах, что видишь ночью. А о том, кем ты хочешь стать. Что тебе нравится делать. — А-а, понятно. — Но, малявка, боюсь, со мной делать это задание нет особого смысла… Не знаю, приурочили это к месяцу семьи или ещё к чему, но ясно одно: это не просто формальность для галочки. Я поднял листок перед девочкой и договорил: — Тут же написано: обязательно сделать с родителями. — Да-а, точно. — Когда это задали? Срочно нужно сдать? — Вчера дали… — она замялась. — Сказали, до послезавтра принести. Два дня – времени вагон. — Но-о… с мамой не получится. — Почему? Она занята? — В командиловку уехала. — И когда вернётся? — Обещала завтра к одиннадцати вечера приехать, но… Одиннадцати? В это время приличные дети уже должны десятый сон видеть. Судя по тому, как она тянула слова, в обещание вернуться к одиннадцати малышка особо не верила. Видимо, такое случалось часто. Раз так, помочь всё же придётся. Но если я сделаю всё за неё, воспитатели в детском саду точно почуют неладное. Немного подумав, я выудил из стопки на краю кассы чистый черновик. — Давай для начала просто набросаем идеи. О чём ты мечтаешь? — Хм… Малышка уставилась на пустой лист и вдруг спросила: — А вы, аджосси? — Я? Моя мечта? — Ага. О чём мечтает аджосси? — Задание твоё, при чём тут мои мечты? — Просто я никак не выберу… Она принялась неуверенно перечислять, и я понял: идей-то у неё полно, но она не знает, на чём остановиться. Ей нравится играть на пианино, нравится читать сказки, нравится строить дженгу в детском саду. Если превратить это в мечты, то выйдет пианистка, сказочница или, скажем, рекордсменка Книги Гиннесса по дженге. Для семилетнего ребёнка все эти варианты одинаково притягательны, и метод исключения тут не работал. Пришлось зайти с другой стороны. — Вместо моих мечтаний… давай так. Есть что-то, чего ты очень хочешь, но никак не можешь получить? — Очень хочу, но не могу? — Угу. Обычно это и называют мечтой. Собственно, я и сам был в такой ситуации. Всю жизнь перебивался с хлеба на воду, так что теперь просто хотел жить в достатке и сытости. Понимаю, для двадцатидевятилетнего недоучки без диплома мечта слишком смелая, но, как говорится, мечтать не вредно. — Очень-очень хочу, но не могу… — пробормотала она, смакуя мои слова, и снова робко спросила: — А такое… такое подойдёт? — Что именно? Кажется, она что-то придумала. Я достал ручку, прижал её к черновику и приготовился записывать под диктовку. — Я… я хочу завести друзей. — Понятно. Друзей… Я на секунду замер и посмотрел ей в лицо, гадая, всерьёз ли она. Девочка плотно сжала губы и замялась, но взгляда не отвела. Я переспросил: — Ты хочешь завести друзей? — Да. — Потому что до сих пор их не было? — Так нельзя…? Тут уже не до рассуждений о великих мечтах. — …Ну, почему же нельзя. Мечта как мечта. Я записал на черновике. Мечта: хочу завести друзей. Причина: до сих пор не получалось. Отложил ручку и задумался. Управляющая говорила, что она – чистокровный дракон, поэтому рога у неё развиваются с ранних лет. Этими рогами она чувствует ману, а через неё видит, что на уме у других инородцев. Но детской рассудительности ей не хватает, поэтому она может запросто уйти за незнакомым взрослым. Именно поэтому её учили держаться подальше от посторонних. Я думал, она дичится только взрослых, но мне и в голову не приходило, что в детском саду у неё совсем нет друзей. Но почему? Природная застенчивость? Вряд ли. Будь она такой тихоней, мы бы сейчас с ней не болтали. — Мама запрещает тебе играть с другими детьми? — Нет, не в этом дело… — А в чём тогда? Ответ был коротким: — Дети… они не очень любят со мной играть. — Да с какой стати? — Я и сама не знаю… Тут требовался анализ. Итак, перед нами чистокровный дракон… Редкое явление. За две недели работы я видел кобольдов, суккубов, оборотней и даже говорящего померанского шпица, но дракона – тем более чистокровного – только одного. Её. Если в детском саду пропорции те же, то остальные дети наверняка считают её «особенной» или просто не такой, как они. Непонятно только, почему это выливается в нежелание играть вместе. Я могу это понять. Понять могу, но принять – нет. Ну рогатая, ну беленькая – и что с того? Какая разница, кобольд ты, гоблин или орк? Все на одно лицо. Для меня они все просто мастера косплея. Неужели в этом мире существует какое-то предвзятое отношение к драконам? И я об этом не знал просто потому, что здесь чужак? Даже если я прав, это же дети, им по семь лет. Едва ли сопляки способны на сознательное: «Ты выглядишь иначе, поэтому мы не будем с тобой водиться». И тут меня осенило. — Ты видела это? То, что у них на сердце? — …Да. Ей не нужно спрашивать или слушать. Она и так знает, что чувствуют другие. Она видит это своими глазами. — Ты говорила об этом с мамой? Тут уж точно нужен совет родителя. Как старший дракон, она бы подсказала лучше, чем я – полный профан в этих делах. — Да. — И что она сказала? — Спросила, не хочу ли я пойти в другой детский сад. Она помолчала и с растерянным видом добавила: — А если я пойду в другой, там у меня будут друзья? Честно говоря, вряд ли. Дело же не в том, что она не поладила с конкретными детьми. Если она перейдёт в другой сад, к ярлыку «чистокровный дракон» просто добавится статус «новенькая». Не знаю, о чём думала её мать, предлагая такое решение, но раз уж зашёл разговор, нужно было узнать мнение самой Ханы. — И что ты ответила, малявка? — Я сказала… что мне и так нормально. — Но тебе же не нормально. — Ну да, но… В этом вопросе она, кажется, была тверда. — Если я уеду далеко… то больше не смогу видеть аджосси. — … — Поэтому я сказала, что всё хорошо. … Значит, всё хорошо, потому что не хочет расставаться со мной… В голове крутилась куча возражений, но я проглотил их и просто записал её ответ на черновике. Не хочет переходить в другой садик. Боится, что мы больше не увидимся. — Значит, ты совсем с ними не разговариваешь? Ни разу не пробовала? — Я пыталась… — тихо ответила она. — И что? — Когда я подхожу, чтобы заговорить… сердца у детей становятся совсем чёрными. Я попытался представить эту картину её глазами. Малышка подходит к ребятам. Встречается с ними взглядом. Слова уже готовы сорваться с языка – она хочет предложить поиграть вместе. А те дети, которые не хотят с ней водиться, чувствуют, что она собирается что-то сказать. Они думают: «Нам и так весело, зачем она лезет?» И чем ближе она подходит, тем сильнее это чувство. «А вдруг она попросится к нам? Не хочу». Эта чернота в их душах растёт. Девочка чувствует угрозу и отступает. Только тогда тьма рассеивается. Дети успокаиваются – и внешне, и внутренне – и возвращаются к своим играм. А она стоит в стороне и смотрит. Им весело, но стоит ей подойти – и всё меняется. Поэтому она больше не приближается. Просто смотрит и думает… — Наверное, это я что-то делаю не так… — Ты ни в чём не виновата, Хана. Я отрезал это максимально твердо. Как она может быть виновата, если её отталкивают ещё до того, как она успеет хоть что-то сделать? Если они шарахаются от ребёнка, с которым даже словом не обмолвились, значит, причина во внешних факторах. Будь то пробелы в воспитании или те самые пресловутые предрассудки… В любом случае, объяснять ей это – только лишний раз ранить. Да и что толку от этих знаний? Я сделал пометку на листке и озвучил пришедшую в голову мысль. — И всё же… тебе придётся сказать им всё прямо. Можно попросить воспитателей вмешаться, но толку будет ноль. Заставят их играть вместе из-под палки – это будет не дружба, а одолжение. Чистый бизнес, лишь бы воспитательница не ругалась. Ничего хорошего из таких отношений не выйдет. Ей нужно справиться самой. Объяснить: «Я не знаю, что вы обо мне думаете, но я такая же, как вы. Я не злая и просто хочу дружить». — Нужно сказать им, что они ошибаются. Что ты просто хочешь быть их другом. Я взглянул на неё, но малышка тут же понурилась. Её голос дрожал, она едва не плакала. — Я тоже… очень хочу… Но там так черно… мне страшно. Я не знаю, каково это – видеть «черноту». У меня ведь нет рогов. Выглядит ли это как грязное пятно или как бездонная чёрная дыра? Ясно было одно: пока она это видит, она ни за что не сделает первый шаг. Советовать ей «быть смелее» или «набраться наглости», – пустая болтовня. Могла бы – давно бы сделала. Я записал: боится черноты в сердцах детей. Не может заговорить. Коснувшись взглядом упаковки арбузного мармелада под кассой, я дописал последнее и спросил: — Хана. — Да. — Если я сделаю так, что ты перестанешь видеть их чувства… ты сможешь с ними заговорить? Она непонимающе захлопала глазами. — Чтобы я не видела? — Ага. Совсем. — Но как…? — Есть у меня один… фокус. #