Эта история начинается не с героя и не с мира, а с чистой пустоты — с состояния, где не было ни звука, ни образа, ни даже самого пространства, в котором что-либо могло бы существовать. Рассказчик пытается нащупать словами то, что было до всякого начала, и приходит к выводу, что раз есть начало и есть конец, то между ними обязательно должен быть какой-то промежуток — та самая середина, которую он никак не может ухватить и вспомнить. Текст читается как отстранённое, чуть ироничное размышление о рождении истории из ничего: автор словно вслух проговаривает попытку нащупать точку отсчёта для повествования, которое вот-вот начнётся, но пока существует только как вопрос без ответа. Это скорее философский пролог, чем сюжетная сцена — заявка на историю, которая должна развернуться в этом самом «промежутке» между пустотой начала и пустотой конца.

Эта история начинается не с героя и не с мира, а с чистой пустоты — с состояния, где не было ни звука, ни образа, ни даже самого пространства, в котором что-либо могло бы существовать. Рассказчик пытается нащупать словами то, что было до всякого начала, и приходит к выводу, что раз есть начало и есть конец, то между ними обязательно должен быть какой-то промежуток — та самая середина, которую он никак не может ухватить и вспомнить. Текст читается как отстранённое, чуть ироничное размышление о рождении истории из ничего: автор словно вслух проговаривает попытку нащупать точку отсчёта для повествования, которое вот-вот начнётся, но пока существует только как вопрос без ответа. Это скорее философский пролог, чем сюжетная сцена — заявка на историю, которая должна развернуться в этом самом «промежутке» между пустотой начала и пустотой конца.