В последующие дни Шаньнян чувствовала, что ее жизнь можно описать четырьмя словами: тихая и прекрасная.
Слуги во всем поместье после ее недавних угроз стали вести себя крайне благоразумно. Даже если они и совершали какие-то ошибки, то не смели попадаться ей на глаза.
Пятая госпожа только и мечтала о том, чтобы весь мир забыл о ее существовании. А Пятый господин, как говорили, в последнее время был одержим практикой какой-то новой техники живописи и тоже жаждал уединения для совершенствования, приказав никому его не беспокоить. Старший молодой господин Хоу Жуй целыми днями пропадал на учебе, а после занятий вступал в стычки за территорию и дрался, вполне довольный своей жизнью. Что касается толстячка Хоу Цзюэ — говорят, дети долго зла не помнят — он в последнее время внезапно сдружился с Девятым, Десятым и Четырнадцатой, теми самыми сорванцами, которые только недавно его ограбили. Лишь при виде Шаньнян он становился похож на щенка, которого только что отшлепали, — с таким выражением лица, в котором смешивалось желание подлизаться и страх получить взбучку. В его взгляде читалась та самая преданность птенца: «Пусть ты мучаешь меня тысячи раз, я все равно люблю тебя как в первый раз».
Разумеется, Шаньнян делала вид, что ничего не замечает.
Сейчас ее дни и правда были «тихими и прекрасными». Каждый день она вкусно ела и крепко спала. В свободное время, наслаждаясь весенними красками, она ухаживала за цветами и травами, возилась в своем дворике и обустраивала личную вышивальную светлицу. Такого беззаботного и привольного существования у нее не было за обе жизни...
Если бы только Линь Жучжи забыла о ней и не прибегала каждые два-три дня, чтобы выказать свое расположение.
Глядя на Линь Жучжи, переодевшуюся в весеннее платье цвета цветущей бегонии, Шаньнян невольно вспомнила поговорку: «Хорошей девушке не устоять перед настойчивым ухажером». Хотя эта девочка и не была юношей, ее настойчивость была поразительной. К тому же она обладала настолько живым и прямолинейным характером, что Шаньнян, как ни старалась сохранять холодность, в итоге так и не смогла ожесточить свое сердце.
Так эта беспардонная Линь Жучжи шаг за шагом разрушала настороженность Шаньнян, расширяя свое присутствие в ее душе. Когда Шаньнян спохватилась, место, где она принимала Линь Жучжи, уже переместилось из гостевого зала за вторыми воротами в Павильон восьми ветров в заднем саду. А сейчас, стоило заговорить о посадке цветов, как девочка снова пристала к ней, заявив, что хочет посмотреть на цветочные полки, о которых Шаньнян упоминала раньше. Шаньнян едва сдержалась, чтобы не пригласить эту, в сущности, едва знакомую ей девчушку в свой двор Чуньшэнь...
И правда, хорошей девушке не устоять перед настойчивым ухажером — а настойчивая девица еще страшнее!
— Ты не говорила, что собираешься перевестись в женскую школу горы Мэйшань? Почему я не видела тебя на занятиях? — Шаньнян поспешила сменить тему.
— Ах, точно, совсем забыла сказать сестре! — Девочка внезапно подалась вперед через чайный столик и, глядя на Шаньнян, улыбнулась. — Я договорилась с семьей, что пойду на учебу в начале следующего месяца. Твой больничный ведь до конца этого месяца? Как раз пойдем на занятия вместе.
Шаньнян помедлила. Подняв чашку, она сделала глоток, пряча глаза, и только после этого, глядя поверх чая, улыбнулась:
— На самом деле я как раз собираюсь подать прошение об академическом отпуске.
Линь Жучжи замерла.
— А? О?! А-а?! Отпуск?! Сестра хочет взять отпуск?! Почему?!
— У меня слабое здоровье...
— Ну уж нет! Сестра явно притворяется больной! — Девочка разволновалась и вскочила на ноги. — Так нельзя! Я ведь специально ради сестры перевелась в школу горы Мэйшань. Нечестно получается: я пришла, а сестра учиться не будет! Если сестра и правда возьмет отпуск, я... я... я пойду и донесу на тебя!
Глядя на то, как Линь Жучжи не находит себе места от волнения, Шаньнян невольно подперла рукой лоб, чувствуя раскаяние. «Зачем я тогда, поддавшись минутной прихоти, рассказала ребенку, что притворяюсь больной, чтобы прогуливать школу?!»
— Мне все равно! — Девочка подскочила и вцепилась в руку Шаньнян. — В общем, я не позволю сестре прогуливать! Иначе я все расскажу твоему отцу!
Ее отцу?! После возвращения Пятого господина количество слов, которыми они обменялись, можно было пересчитать по пальцам. Она даже сомневалась, что если переоденется в одежду служанки, Пятый господин ее узнает.
— Хорошо, иди и рассказывай.
Улыбаясь, Шаньнян высвободила руку. У этой Линь Жучжи была какая-то странная привычка — постоянно вешаться на людей. Шаньнян же, хоть и выглядела приветливой, не любила близости. К подобным телесным контактам она испытывала инстинктивную настороженность и неловкость.
— А?! — Девочка снова замерла, ошеломленно глядя на улыбающуюся Шаньнян, и вдруг с завистью в глазах произнесла: — Твой отец не будет тебя ругать, даже если узнает, что ты прогуливаешь?! Твой папа так тебя балует, не то что мой...
На этих словах Линь Жучжи надула губы и снова обхватила руку Шаньнян:
— Мне все равно, я согласилась перевестись в женскую школу горы Мэйшань только из-за сестры. Раньше в столице за мной присматривал только папа, и то прогуливать было трудно. А теперь здесь за мной следят сразу трое: дядя, дедушка и бабушка, мне вообще жизни не будет! Я пошла на такие жертвы ради сестры, а ты вдруг говоришь, что передумала учиться. Так нечестно, нечестно!
Девочка извивалась ужом, приставая к Шаньнян, отчего та не знала, смеяться ей или плакать. Даже ее собственные дети в прошлой жизни никогда так не капризничали перед ней.
И все же эта милая и непосредственная девчушка заставила ее сердце дрогнуть. В прошлой жизни она свято верила, что «у доброй матери растут никчемные дети», и даже в такие моменты заставляла себя быть суровой. Но этот ребенок был чужим, и даже если она ее избалует или научит дурному, это не коснется ее собственной семьи...
В итоге Шаньнян, сама того не замечая, улыбнулась с какой-то балующей нежностью. Высвобождая руку из объятий Линь Жучжи, она сказала:
— Ладно, ладно, об этом мы еще поговорим. Посмотри на себя, из-за твоих объятий все мое платье измялось.
Линь Жучжи подняла голову и, увидев, что взгляд сестры остался решительным несмотря на улыбку, поняла: тринадцатая сестра уже все для себя решила и не передумает. Она разочарованно протянула:
— Я все думала, почему сестра кажется мне такой родной, а теперь поняла. Оказывается, ты очень похожа на моего старшего соученика Юань Чанцина.
Шаньнян оторопела.
Линь Жучжи, надувшись, продолжала:
— Брат Юань такой же: если что-то вбил себе в голову, никто его не переубедит. — Она сделала паузу и жалобно посмотрела на Шаньнян. — Неужели сестра не может изменить решение ради меня? Я ведь пожертвовала собой ради тебя.
Шаньнян моргнула и вдруг, сама того не ожидая, ответила со вздохом:
— Это всего лишь школа. Разве ты не можешь приходить ко мне? Я ведь не говорила, что не хочу с тобой дружить.
Глядя на то, как глаза девочки снова засияли, Шаньнян еще раз мысленно вздохнула.
«В прошлой жизни Юань Чанцин, как и я сейчас, был очарован восторженностью и искренностью этой девочки, поэтому, вопреки своей обычной холодности, втайне, сдержанно, но упорно любил ее всю жизнь?»
И, как невольно заметила Линь Жучжи, по своей сути она и Юань Чанцин были очень похожи — оба привыкли скрывать свою истинную натуру в тени. Возможно, именно поэтому эта сияющая светом девочка обладала такой притягательностью для подобных им людей...
— Кстати, — Линь Жучжи, снова став оживленной, вдруг добавила, — на днях бабушка получила приглашение на ваш Весенний банкет. Бабушка спросила, хочу ли я пойти, и я, подумав, что ты там обязательно будешь, согласилась. Слышала, ваш Весенний банкет очень знаменит. Сестренка, расскажи мне, есть ли там какие-то особые правила? Чтобы я не попала впросак и надо мной не смеялись.
Шаньнян замерла. Это было еще одно отличие от прошлой жизни. Хотя семья каждый год посылала приглашения семье Линь, оттуда почти никто не приходил. По крайней мере, в ее памяти на том Весеннем банкете никого из Линей не было.
А главными гостями в тот год была семья Юань из столичной резиденции гуна Чжунъи.
Значит, Юань Чанцин...
При мысли о приближающемся празднике Шаньнян ощутила прилив раздражения. Она улыбнулась:
— На самом деле никаких особых правил нет, просто еда, напитки и веселье. — Она помедлила и добавила с улыбкой: — Впрочем, в этом году я, скорее всего, не пойду. Я ведь все еще «больна».
Линь Жучжи, крайне недовольная, надула губы и пожаловалась на притворщицу:
— Тринадцатая сестра, это совсем не по-дружески!
В качестве извинения Шаньнян лично проводила Линь Жучжи до больших ворот. Возвращаясь, она вдруг увидела фигуру своей кормилицы, исчезающую за угловыми воротами двора для слуг.
Ей стало любопытно, к тому же хотелось взглянуть на их новый двор, и она последовала за ней.
К ее удивлению, кормилица направилась не в свою комнату. Она торопливо подошла к задним воротам и шмыгнула в караулку.
В караулке ее уже ждали.
Это был изможденный мужчина средних лет, похожий на чахоточного. Увидев кормилицу, он поспешно затащил ее в угол и принялся что-то шептать.
Когда Шаньнян подошла ближе, она увидела, как кормилица, качая головой, с трудом выдавила:
— Все деньги уже отдала семье, у меня при себе почти ничего нет.
— Ты смерти ищешь?! — Мужчина замахнулся на нее кулаком.
Кормилица в испуге отпрянула, опасливо огляделась и тихо взмолилась:
— Потише, если кто услышит — засмеют!
Эта фраза окончательно разъярила мужчину. Он с силой толкнул кормилицу и громко закричал:
— Ты боишься насмешек, а я нет! Тварь эдакая, еще смеешь мне указывать, как громко говорить! Видно, давно тебя не били, кожа зачесалась, раз забыла, кто ты такая...
— О? Тогда, пожалуйста, расскажи мне, кто же она такая.
Внезапно снаружи раздался мягкий и нежный голос.
Мужчина вздрогнул и поспешно убрал руку, подняв голову.
Перед караулкой стояла изящная юная особа.
Девочке на вид было лет тринадцать-четырнадцать, и ростом она была чуть ниже сверстниц. На личике размером с ладонь глаза-полумесяцы казались совершенно безобидными, а в уголках чуть приподнятых губ затаились ямочки, полные улыбки. С первого взгляда она казалась обладательницей кроткого нрава.
Матушка Ли оцепенела. Придя в себя, она поспешно вышла вперед, поклонилась и дрожащим голосом произнесла:
— Госпожа.
Мужчина, услышав это, только хлопал глазами, соображая, что к чему. Помешкав, он внезапно оттолкнул матушку Ли и, заискивающе улыбаясь, обратился к Шаньнян:
— Так это старшая барышня...
Но «барышня» вдруг отступила на шаг, брезгливо прикрыла нос платком и, не оборачиваясь к кормилице, спросила:
— Кто это?
Матушка Ли с тревогой ответила:
— Это... это мой... домашний...
Мужчина подобострастно сделал еще шаг вперед, но не успел открыть рот, как перед ним выросла маленькая служанка с большими глазами. Она взмахнула платком прямо перед его носом и прикрикнула:
— А ну назад!
Мужчина вздрогнул и был вынужден сконфуженно отступить.
На лице кормилицы отразилось крайнее смущение.
Шаньнян придирчиво оглядела мужчину с ног до головы и только после этого заговорила:
— Раз кормилица поступила на службу в мой дом, значит, она мой человек. И даже если ты ее «домашний», сомневаюсь, что у тебя есть право самовольно ее избивать.
Мужчина втянул голову в плечи, но исподтишка злобно зыркнул на кормилицу.
Та испугалась, поспешно подошла к Шаньнян, поклонилась и с натянутой улыбкой сказала:
— Он... он просто грубый человек, госпожа, прошу прощения...
С этими словами она снова присела в поклоне перед Шаньнян, быстро подошла к мужчине и, повернувшись спиной к госпоже, сунула ему в руку кошелек, тихо умоляя:
— Это все, что есть. Уходи скорее.
Мужчина ощупал кошелек, бросил на кормилицу многозначительный угрожающий взгляд, затем подобострастно поклонился высокомерной тринадцатой барышне, спрятал деньги за пазуху и развернулся, чтобы уйти.
Шаньнян, глядя ему в спину, прищурилась. На душе у нее было скверно.
В прошлой жизни она не видела «муженька» своей кормилицы, но знала, что он человек недобрый. Она собиралась напустить на себя важности и припугнуть его, но кормилица — она и есть кормилица — не дождалась ее гнева и поспешила спровадить этого типа, причем именно так, как тот и хотел: откупилась деньгами...
Посмотрев на матушку Ли, которая со страхом глядела на нее, Шаньнян молча проглотила обиду и снова коснулась пальцами виска.
Она решительно не знала, как подступиться к переделке этой кормилицы, насквозь пропитанной «традиционными добродетелями».
Обновлено: 02.02.2026