Когда Шаньнян высунула мокрые волосы из своей большой кипарисовой ванны высотой в полчеловека, матушка Ли как раз подошла с полотенцем. Увидев это, она поспешно накрыла её голову полотенцем и с упреком сказала:
— Разве барышня не говорила, что только немного полежит в воде? Опять расшалились. Посмотрите, все волосы мокрые, того и гляди простудитесь!
Шаньнян улыбнулась, но ничего не ответила.
В это время они находились в гостиной на втором этаже двора Чуньшэнь.
Шаньнян переделала не только первый этаж своего вышивального терема, но и второй.
Второй этаж, как и первый, состоял из трех комнат в ряд. С западной лестницы открывался вид на переднюю галерею с перилами в стиле «красавица, прислонившаяся к перилам». Изначально двери всех трех комнат выходили на эту галерею, но Шаньнян приказала прорубить внутренние двери, соединив комнаты изнутри. Западную комнату она превратила в чайную, среднюю оставила под спальню, а восточную в углу сделала своей гостиной.
Гостиная была небольшой: туалетный столик Шаньнян стоял под южным окном, у восточной стены стояла мягкая кушетка, а под северным окном находилась большая кипарисовая ванна, которую она с таким трудом привезла из Западного сада — сейчас она как раз нежилась в ней.
Что касается картины «Кошачьи забавы», которую планировалось превратить в стеклянную ширму, Шаньнян уже всё продумала: в будущем она поставит её перед этой ванной.
Однако ширма еще не была готова, и матушка Ли, боясь, что барышня замерзнет, зажгла в гостиной несколько согревающих клетей. Она также велела Люань принести чайную печь, чтобы одновременно прогревать комнату и заваривать чай для Шаньнян.
В этот момент Люань, которая присматривала за чайной печью, была оттеснена Уфу и теперь стояла в стороне, в растерянности ломая пальцы.
Уфу с суровым лицом изо всех сил махала веером над печью, всем своим видом показывая: «Быстрее спросите меня, почему я злюсь».
Саньхэ, как всегда спокойная, увидев, что Люань растерялась, подозвала её к себе и стала учить, как окуривать одежду Шаньнян над согревающей клетью. Сама же она пододвинула другую согревающую клеть поближе к ванне, чтобы матушке Ли было удобнее сушить мокрые волосы барышни.
В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием углей и шумным «вжух-вжух» от веера Уфу.
Шаньнян с наслаждением нежилась в большой кипарисовой ванне. Пока кормилица вытирала её волосы, она с закрытыми глазами проговорила:
— Уфу, хоть ветер от твоего веера и не долетает до меня, от одного только звука становится холодно.
Движения Уфу замерли. Она подняла голову, собираясь что-то сказать, но наткнулась на предупреждающий взгляд кормилицы. Ей пришлось сдержать гнев и натянуто сменить тему:
— Барышня, не желаете ли чаю?
Матушка Ли поспешно вмешалась:
— Пусть выпьет, когда выйдет. — И обратилась к Шаньнян: — Барышня, хватит уже мокнуть. Сейчас только второй месяц, погода холодная, да еще и волосы намочили, как бы не простудиться.
— Ничего страшного, вода еще теплая.
Шаньнян глубже погрузила плечи в воду, а про себя уже строила планы на завтра.
Этот беспорядок в доме она, привыкшая долгие годы быть хозяйкой (по крайней мере, по ощущениям), больше терпеть не могла. Раз она решила вмешаться, столкновение с матушкой Ма стало неизбежным. По суровому взгляду матушки Ма она видела, что добром их отношения вряд ли закончатся... В прошлой жизни она, возможно, проявила бы жестокость и нашла способ просто выставить её вон, но в этой...
Возможно, потому что в прошлой жизни она сама была таким же жестким человеком, не умела общаться и лишь силой заставляла других подчиняться, теперь, даже сталкиваясь с недоброжелательностью матушки Ма, она не чувствовала к ней сильной неприязни. Лишь досаду и нетерпение... Именно это чувство сопереживания заставляло её думать, что, возможно, удастся найти способ мирно сосуществовать с матушкой Ма. По крайней мере, стоило дать ей шанс и попытаться смягчить её властность... Как и она сама в прошлой жизни, в глубине души всегда надеялась, что кто-то даст ей шанс исправиться...
Конечно, желания прекрасны, но реальность может быть иной. Даже если она хочет изменить матушку Ма, нужно посмотреть, захочет ли та меняться. А значит, ей все равно нужно быть начеку...
В тот момент Шаньнян не осознавала, что «природа человека неизменна». Хоть она и твердила, что хочет измениться, она все равно не могла удержаться от желания «переделать» то, что ей не нравилось... Совсем как в прошлой жизни...
Сейчас Шаньнян лишь молча анализировала своего противника и все аспекты предстоящей борьбы.
Справиться с самой матушкой Ма для Шаньнян было не так уж трудно. Труднее было с теми, кто стоял за её спиной. А за ней стояли только господин и госпожа. Пятая госпожа, очевидно, была человеком ненадежным, так что единственным, на кого она могла опереться — точнее, на кого могла опереться наложница Ма, — был её отец, который неизвестно когда вернется.
Раз так, она была бы дурой, если бы упустила возможность занять выгодную позицию. Завтра первым делом она должна убедить госпожу и получить от неё право вмешиваться в домашние дела. Наверняка госпожа и сама мечтает, чтобы кто-то взял на себя управление домом, так что это не должно быть сложно. Сложность заключалась в том, что сама Шаньнян вовсе не хотела увязать в этих утомительных домашних дрязгах...
В прошлой жизни это было необходимостью, но в этой она не станет такой глупой, чтобы полностью жертвовать собой ради других. Поэтому ей нужно всё хорошенько спланировать: как использовать нынешние ресурсы, чтобы и в доме воцарился порядок, и свою комфортную жизнь обеспечить... Конечно, нужно еще сохранить лицо госпожи и не рассориться с матушкой Ма окончательно... И еще нужно учитывать возможную реакцию отца...
Жаль только, что пока она совсем не знала своего отца.
В прошлой жизни Юань Чанцин говорил, что только зная себя и противника, можно захватить инициативу...
Внезапно Шаньнян вздрогнула, так что вода в ванне пошла кругами.
Мысль о Юань Чанцине невольно напомнила ей о той столярной лавке, о существовании которой она не знала в прошлой жизни. Вдруг её охватил ужас — неужели в прошлой жизни Юань Чанцин знал об их семье Хоу гораздо больше, чем показывал?!
Когда она довела его, он сказал, что выбрал её, потому что она была «самой подходящей»... Означало ли это, что еще до Весеннего банкета Юань Чанцин досконально изучил её и её сестер?! Потому что он знал, что она — самая кроткая, послушная, соблюдающая все правила и меньше всех способная доставить проблемы, поэтому и выбрал её?!
Потому что она была... «самой подходящей»?!
Шаньнян снова вздрогнула.
— Вот видите, я же говорила, что замерзнете! — Матушка Ли, вытиравшая ей волосы, почувствовала дрожь, поспешно опустила руку в воду, чтобы проверить температуру, и снова уговорила: — Барышня, помылись — и хватит, выходите.
Шаньнян не ответила, продолжая сидеть с закрытыми глазами.
То, что она не могла понять в прошлой жизни, теперь, спустя целую жизнь, когда чувства к тому человеку угасли, открылось ей. Оказалось, дело было не в том, что она не понимала, а в том, что не хотела признавать — Юань Чанцину от начала до конца нужны были лишь отношения в духе «взаимного уважения, как между гостями», а ей всегда нужно было совсем другое...
Поэтому он и говорил «знай меру», поэтому и сказал: «Ты требуешь слишком многого».
...
В углу Уфу всё еще гремела посудой.
Шаньнян по-прежнему не обращала на неё внимания. Закрыв глаза, она спросила:
— Как вам ваши новые комнаты?
Матушка Ли вздохнула:
— Дело-то житейское, а люди теперь говорят, что барышня ведет себя заносчиво...
Брови Шаньнян слегка дрогнули. Саньхэ, заметив это, поспешно улыбнулась:
— На самом деле, это недалеко от нашего двора Чуньшэнь, нужно только пройти через угловые ворота. По счастливой случайности там оказалось как раз четыре пустые комнаты, так что нам досталось по одной на каждую. Это, конечно, не по правилам, но комнаты крошечные, второго человека там не поселишь. Матушка Фан тоже сказала, что это вроде как в знак извинения, так что никто не судачит.
Матушка Ли снова вздохнула:
— К чему всё это, можно же было и потерпеть...
Слово «потерпеть» заставило Шаньнян снова нахмуриться. Но не успела она открыть рот, как Уфу подскочила и закричала:
— Терпеть, терпеть, терпеть! Матушка вечно так, даже если мы терпим, разве другие станут терпеть?!
— О? — Шаньнян открыла глаза. — Что это с ней?
— Я злюсь! — сердито выпалила Уфу. — Я злюсь за барышню!
Раз уж разговор начался, Шаньнян перестала её поддразнивать и с улыбкой спросила:
— Хорошо, ты злишься. Почему ты злишься за меня?
— Уфу! — Кормилица снова попыталась остановить её взглядом.
Уфу надула губки и пожаловалась:
— Матушка не велит рассказывать!
На самом деле, даже если матушка Ли запрещала, Шаньнян могла догадаться: наверняка они услышали на улице какие-то неприятные слова.
Она вздохнула и, подняв взгляд на матушку Ли, сказала:
— Какие бы слухи ни ходили, лучше вам сразу мне всё рассказывать. А то вдруг кто-нибудь спросит меня, а я и знать не знаю.
Получив позволение Шаньнян, Уфу тут же бросила веер и с негодованием заговорила:
— Барышня сама говорила: мы не ищем неприятностей, но и не боимся их! Когда мы с Люань ходили на большую кухню за ужином, мы услышали, как какая-то служанка (уж не знаю из какого двора) распускала языки. Мол, барышня мало того что обижает второго молодого господина, так еще и сует нос во двор первого молодого господина и всё в таком духе! Я как услышала, так сразу вспылила, хотела призвать её к ответу, но люди на кухне, как назло, встали на её сторону и дали ей убежать! Я рассказала матушке, а она опять велит терпеть, говорит, нечего мне ссоры затевать. Разве это я затеваю?! Нас уже в самый нос клюют, а если я промолчу, нас совсем за трусливых черепах держать будут?!
Шаньнян посмотрела на кормилицу Ли, невольно приложила руку ко лбу и тяжело вздохнула.
Её кормилица была добрейшей души человеком, но, к сожалению, слишком... верила в добродетель. Верила, что люди добры по своей природе, верила, что если она во всем будет уступать, то и другие благородно отступят в ответ. Она не понимала, что когда благородный сталкивается с подлецом, чем благороднее ведет себя один, тем наглее становится другой...
Именно из-за такого характера кормилица, столкнувшись с семьей своего мужа — настоящими подлецами, — в итоге и попала в беду... И именно из-за своей доброты, когда семья загнала её в тупик, она решила уйти сама, боясь обременить Шаньнян... А Шаньнян тогда по наивности думала, что кормилица ушла наслаждаться покоем...
Из-за этого «терпения» кормилица, даже будучи прижатой к стенке, ни разу не попросила о помощи, лишь пассивно уступала, раз за разом, пока не осталось места для отступления, и её буквально довели до смерти...
А она в то время всё еще ничего не знала и даже дала той бессовестной семейке щедрое вознаграждение...
Терпение кормилицы не только погубило её жизнь, но и оставило Шаньнян с чувством вины на всю оставшуюся жизнь...
Шаньнян глубоко переосмыслила свою прошлую жизнь и знала, что больше не вернется на старый путь, но у кормилицы не было такого чудесного опыта. Она, конечно, не знала, к какому несчастью приведет её характер, и не имела того стремления к спасению...
Думая о делах кормилицы, глаза Шаньнян блеснули, и она вдруг холодно усмехнулась. В этой жизни под её защитой кормилица, конечно, больше не пострадает. Но если та так и не изменит свой нрав «доброй души», то даже там, где Шаньнян не видит, она всё равно будет твердить...
— Потерпеть — это благо, — вздохнула кормилица, глядя на Уфу. — Когда ты была в Западном саду, характер у тебя не был таким вспыльчивым. Как же так вышло, что всего за два-три дня после возвращения ты так изменилась? Как бы ты не навлекла беду на барышню...
Шаньнян прищурила свои миндалевидные глаза, внезапно перевернулась в ванне и, опершись на край, спросила кормилицу:
— В чем же Уфу навлекла на меня беду?
Увидев, что её руки полностью открыты, кормилица поспешно попыталась окунуть её обратно в воду и покачала головой:
— Мы только вернулись, лучше меньше проблем, чем больше. Не всё, что люди говорят, принимают на веру. Справедливость живет в сердцах людей.
— Справедливость живет в сердцах людей? — Шаньнян холодно усмехнулась. — Что такое справедливость? И что такое сердца людей? Любое событие можно преподнести двояко. Взять вчерашний случай: для нас это тот мальчишка напросился на неприятности, но почему на кухне говорят совсем другое? К тому же я действительно ударила его, и он действительно стоял на коленях в моем дворе. Люди, когда передают слухи, обычно не учитывают всех фактов, а рассказывают лишь ту версию, которую слышали. И если мы не будем возражать, другие узнают только о том, что мальчишку побили и заставили стоять на коленях. Когда таких «фактов» станет много, в них поверят, и это станет тем самым «мнением людей». А куда склонится мнение людей, там и будет «справедливость». Ваша «справедливость в сердцах людей», матушка, если называть вещи своими именами — это то, чем люди могут легко манипулировать. Если вы будете полагаться на такую справедливость, боюсь, в конце концов вы будете разочарованы.
— Вот именно, вот именно! — Уфу закивала головой. — Взять хотя бы сегодняшний случай: если бы барышня не вмешалась, разве первый молодой господин не оказался бы незаслуженно обиженным?! Вот поэтому я и не выдержала, устроила на кухне такой скандал...
— О? Так ты устроила скандал? — Шаньнян повернулась к Уфу.
Уфу дернула уголком губ:
— Барышня меня совсем недооценивает! Слова «резонно и сдержанно» — это ведь вы меня научили! Я просто проучила тех людей согласно правилам поместья.
Саньхэ улыбнулась:
— Я тоже думаю, что скандал, который затеяла Уфу, пойдет на пользу. Как сказала барышня, у медали всегда две стороны. Если слышна только одна, у людей возникнет предвзятость. Нужно, чтобы они услышали и нашу версию.
Кормилица посмотрела на эту «банду» из госпожи и двух служанок, снова вздохнула и покачала головой:
— Ну, вас троих мне не переспорить. Но помните одно: барышне подобает быть скромной и послушной, иначе не избежать пересудов. — Сказав это, она велела Уфу продолжать сушить волосы Шаньнян, а сама ушла в спальню за чем-то.
Уфу принялась за дело, вовсю подмигивая Шаньнян. Они обе хорошо знали характер кормилицы: во-первых, она боялась доставить кому-то хлопот, во-вторых, боялась сплетен, а в-третьих...
— ...Она и муравья раздавить боится, — прошептала Уфу на ухо Шаньнян. — Если бы матушка узнала, что барышня побила девятого и десятого молодых господ, она бы совсем души лишилась от страха.
Шаньнян с улыбкой посмотрела на неё.
Уфу добавила:
— Я только беспокоюсь, как бы девятый и десятый не наболтали лишнего.
— Будь ты на их месте, стала бы ты рассказывать, что тебя побила девчонка? Тем более когда ты пытался украсть чужие деньги? — рассмеялась Шаньнян.
Уфу сразу успокоилась, весело улыбнулась Шаньнян и, оглянувшись на спальню, где всё еще копошилась матушка Ли, прошептала:
— Готова поспорить, что даже если матушка узнает о драке, она всё равно скажет, что виновата другая сторона.
— Да, а потом наедине будет поучать меня: «потерпеть — это благо».
Она скопировала интонацию кормилицы, не заметив, как та вышла со стопкой чистых полотенец. Услышав это, матушка Ли вздохнула:
— Вот именно, потерпеть — это благо. Даже если барышню обидели, всегда есть господин и госпожа, которые могут рассудить. Барышне не следовало самой вступать в спор с наложницей.
Уфу скорчила Шаньнян рожицу.
Но эту рожицу заметила и матушка Ли. Она легонько шлепнула её и упрекнула:
— Даже если ты так предана барышне, нужно же знать меру. Зачем было устраивать перебранку с людьми на кухне? Теперь выйдет, что из правых мы превратились в виноватых.
Уфу возразила:
— Я вовсе не перебиралась с ними, я разъясняла им правила поместья! К слову сказать, правила в этом доме совсем расшатались. Если бы это было в Западном саду, разве позволили бы кому-то сплетничать о хозяевах?! Да им бы мигом рты порвали!
Шаньнян поднялась из ванны. Пока кормилица укутывала её большим полотенцем, она, опираясь на руку Уфу, вышла и нарочно, будто наперекор матушке Ли, сказала Уфу:
— В следующий раз так и сделай — порви им рты.
Матушка Ли всплеснула руками:
— Барышня еще и подзуживает её! Нужно уметь прощать людей...
— Зачем прощать?! — Шаньнян вытянула руки, чтобы Саньхэ помогла ей одеться, и с улыбкой сказала Уфу: — Нам как раз и нужно быть теми, кто не прощает, имея на то право. В следующий раз, если одних доводов будет мало, смело хватай и бей. Если возникнут проблемы, я тебя прикрою!
— Слушаюсь! — бодро отозвалась Уфу.
Матушка Ли снова вздохнула, но так и не решилась упрекнуть Шаньнян.
Шаньнян посмотрела на неё, внезапно обняла за шею и со смехом сказала:
— Матушка, это мне нужно вас поучить. Даже если вы хотите быть благородным человеком, нужно смотреть, благороден ли ваш противник. Если вы будете вести себя благородно, а противник окажется таким «не прощающим», как я, то на ваш один уступчивый шаг я сделаю три вперед. Что вы тогда будете делать? Если вы будете шаг за шагом отступать, а я буду шаг за шагом наступать и в конце концов прижму вас к стенке, что вы тогда будете делать?
Кормилица беспомощно покачала головой, взяла у Люань плащ и укутала Шаньнян:
— Барышня слишком уж резка. А я верю, что в мире всегда есть справедливость. Рано или поздно во всем можно разобраться, кто прав, а кто виноват.
Рано или поздно?! Ждать, пока другие соизволят тебя оправдать?!
Шаньнян лениво улыбнулась, поплотнее запахивая плащ:
— Скажу одну печальную вещь: иногда, даже если правда прямо перед глазами, никто не захочет в неё верить, если она не соответствует их интересам.
Поэтому, когда на следующий день Четырнадцатая барышня Хоу лично пришла «навестить больную» и как бы невзначай спросила о наказании Хоу Цзюэ, Шаньнян лишь улыбнулась и подумала про себя: «Всё-таки неправа матушка, а я».
Обновлено: 02.02.2026