Раннее утро застилало ущелье золотистой дымкой. Саляма, задумчиво перебирая чётки в кармане и держа на плече лёгкую тару для покоса, шла по узкой тропе к семейному участку. Мысли её были тяжёлыми, как эта поклажа: упрёки матери, завистливые взгляды, гнетущая неизвестность. И сквозь этот туман снова и сново всплывало лицо Шамиля – насмешливое, настойчивое, не дающее покоя.
Внезапно из-за поворота, из-за огромного валуна, прямо перед ней выскочила тень. Саляма вскрикнула, отпрянув, и едва не выронила тару.
Перед ней, освещённый первыми лучами, стоял Шамиль. Он был без коня, но казался от этого лишь ближе и опаснее. На его лице играла та самая лукавая, невыносимая улыбка.
– Эх, Марджана! А я-то думал, ты не из пугливых, – усмехнулся он, заслоняя собой дорогу.
Сердце бешено колотилось от испуга и неожиданности. Гнев, острый и жгучий, тут же сменил страх.
– Да что б тебя! – вырвалось у неё, и она с силой тряхнула тарой, будто угрожая. – Кто так выскакивает, как дикий козёл с горы?! Пусти!
– Ладно, ладно, хватит шуток, – сказал он, но улыбка не сошла с его лица. – Ты и так знаешь, что я не Марджана. Хватит притворяться, будто тебе на свадьбе не рассказали, кто я.
Она смерила его холодным взглядом, стараясь скрыть замешательство.
– Я и до свадьбы знал, – подмигнул он, сделав шаг ближе. – Но раз уж ты сама так назвалась у родника, значит, для меня ты и будешь – моим жемчугом. Марджана.
От этого слова, произнесённого его низким, тёплым голосом, по её спине пробежали мурашки. Но она лишь гордо подняла подбородок.
– Мечтай дальше, – бросила она и решительно шагнула вперёд, намереваясь обойти его.
Но Шамиль был быстрее. Он легко преградил ей путь, и теперь стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло.
– Саляма, – сказал он уже серьёзно, и в его глазах не осталось и следа насмешки. – Слушай меня. Если ты по-хорошему не пойдёшь за меня…
Он сделал паузу, давая словам нависнуть в утреннем воздухе.
– …то я посажу тебя на своего коня и украду. Слово джигита.
От такой наглости у неё перехватило дыхание. Глаза расширились от неверия и ярости.
– Только посмей! – выдохнула она. – Мой отец и братья не оставят тебя в живых! Они сотрут тебя в порошок!
Шамиль не отвёл взгляда. В его тёмных глазах вспыхнул тот самый орлиный, безрассудный огонь.
– Я готов умереть, – тихо и чётко произнёс он, – если смогу хоть один день перед смертью называть тебя своей женой.
Искренность этих слов, дикая и безоговорочная, обрушилась на неё, как лавина. Вся её гордость, весь гнев вдруг споткнулись об эту простую, страшную правду. Щёки пылали, в ушах стоял шум. Она не могла больше этого вынести.
– Отстань! – почти закричала она и, собрав все силы, резко оттолкнула его грудь.
Шамиль, не ожидавший такого напора, сделал шаг назад, и этого мгновения ей хватило. Подхватив тару, она пустилась бежать вниз по тропе, прочь от него, прочь от его слов, которые жгли сильнее солнца. Платок слетел с её головы, и чёрные космы разметались по ветру.
Она не оглядывалась. Она бежала, пока в груди не закололо, пока не скрылась за первым же поворотом.
А Шамиль не побежал за ней. Он стоял на тропе, смотря ей вслед, и улыбка медленно вернулась на его лицо – уже не лукавая, а твёрдая, решительная. Он поднял с земли её выронившийся простой шерстяной платок, прижал к лицу, вдыхая запах полыни и её волос.
Затем, глядя в ту сторону, куда она скрылась, он крикнул так, чтобы его голос, эхом отразившись от скал, настиг её:
– ВСЁ РАВНО БУДЕШЬ МОЕЙ, САЛЯМА!
И эхо повторило за ним, разнося по ущелью этот вызов – и судьбе, и старой вражде, и всему свету.
Обновлено: 22.01.2026