Глава 3 — Глава 3

Глава 3. Упреки матери. Свадьба. Танец. Материнские упреки обрушились на Саляму, словно внезапный камнепад, заживо погребая радость от встречи у родника под грудой страха и запретов. «Так значит, болтают?!» – голос матери резал тишину, дрожа от обиды и унижения. – «Не просто так люди языки чешут! Где дым, там и огонь! Ты думаешь, позор ляжет только на твою голову? Он накроет всю нашу семью! Кто потом на тебя, опозоренную, посмотрит?» Саляма молчала, вжавшись в стену, глотая соленые слезы. Отрицать всё – значило выглядеть лживой. Объяснять про козни Мухтара – раздувать скандал. Страх матери, отравленный ядовитыми намёками Меседу, был сильнее любой правды. «С этого дня – ни шагу без меня или Умы! К роднику – только с сестрой. Пока не стихнут разговоры. Пока не найдётся человек, который будет под стать нашей семье,!» Эта безысходность резала больнее всего. Её судьба превратилась в испорченный товар. Тайна о Шамиле стала её единственным светом в этой внезапно сгустившейся тьме. --- Свадьба односельчанки стала редкой отдушиной, выданной под строгий надзор. Мать и младшая сестра Ума шли с ней по бокам, как часовые. В большом доме царило оживление: гремела музыка, пахло пряностями и жареным мясом, гул голосов и смеха заполнял всё пространство. Саляма старалась стать невидимой, слиться с узором на ковре. Но её красота, оттенённая грустью, притягивала взгляды. Она чувствовала на себе тяжёлый взгляд Мухтара и насмешливый прищур Абакара. А потом... сердце её замерло и бешено застучало вновь. Через толпу, уверенный и словно излучающий собственный свет, шагал Шамиль. В праздничной черкеске он выглядел повелителем этого торжества. Его взгляд нашёл её в толпе – и в его тёмных глазах вспыхнула мгновенная, острая искра узнавания. Он едва заметно улыбнулся – только ей. Саляма потупила взгляд, чувствуя, как пламя бежит по её щекам. «Он здесь. Он видит. Он узнал». Праздник набирал силу. Оттанцевав свой почётный круг, жених с невестой уступили место молодёжи. Музыканты заиграли лезгинку с новой силой. И тогда Шамиль, обойдя несколько замерших в надежде девушек, чьи лица тут же омрачились разочарованием, остановился прямо перед Салямой. В зале на мгновение стихло. Все смотрели: девушка, чьё имя уже обросло сплетнями, и сын уважаемого Ахмеда, самый завидный жених аула, на которого заглядывались все незамужние. Шамиль не протягивал руку – это было бы немыслимым нарушением. Вместо этого он склонился в почтительном, но твёрдом поклоне, его жест приглашал в широкий круг. Но его глаза, прикованные к ней, говорили яснее любых слов. – Осветишь праздник своим танцем? – спросил он громко и чётко, бросив вызов тишине и бросив ей перчатку. Мать Салямы застыла, бледнея. Ума заворожённо смотрела на сестру. Принять – значит публично бросить вызов сплетникам и прогневать семью ещё больше. Отказать – оскорбить почётного гостя и показать трусость. Сердце Салямы колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она увидела злобную гримасу Мухтара и ядовитый, жадно-любопытный взгляд Меседу, наблюдавшей из уголка. И тогда Саляма подняла глаза. Взгляд её был чист и непоколебим. Она медленно, с врождённым достоинством, кивнула и сделала шаг вперёд, выходя в круг. Музыка взорвалась огненным ритмом. Они не могли прикасаться друг к другу – таков был обычай. Их диалог вёлся на языке тела, взглядов и дистанции. Шамиль начал танец. Его движения были резки, стремительны и полны орлиной гордости. Он кружился на месте, выписывая в воздухе сложные фигуры, его шаги отбивали чёткий, вызывающий ритм. Вся его энергия была направлена на неё, но он свято блюл невидимую черту, отделявшую их. Потом настал её черёд. Саляма в ответ задвигалась – плавно, грациозно и не менее горделиво. Её руки, подобные крыльям, рисовали в воздухе замысловые узоры, маленькие, чёткие шаги скользили по полу. Её взгляд, то опущенный долу в знак скромности, то внезапно взлетавший, чтобы на мгновение встретиться с его горящим взором, говорил громче крика. Между ними было несколько шагов пустого пространства, но оно искрило, как натянутая струна. Они не коснулись друг друга ни разу. Но в этом танце, полном запретного напряжения и скрытого диалога, было больше близости и понимания, чем в иных объятиях. Каждый синхронный поворот, каждый ответный жест был немым, но понятным всем признанием. Шамиль демонстрировал свою силу и пыл, посвящая танец только ей. Саляма – свою недоступность, чистоту и внутренний огонь, который отвечал на его вызов. В зале зашептались. Старшие качали головами – формально всё было безупречно, но содержание этого танцевального поединка не оставляло сомнений. Меседу смотрела с холодной, завистливой злобой. Рядом с ней девушки грустно перешёптывались, не скрывая досады, что Шамиль выбрал именно Саляму. Мухтар отвёл взгляд, сжимая стакан так, что пальцы побелели. Мать Салямы молитвенно сжала руки, будто пытаясь остановить разворачивающуюся на её глазах судьбу. Когда смолкли последние звуки музыки, они замерли друг напротив друга. Дистанция между ними оставалась нерушимой. Шамиль склонился в низком, исполненном уважения поклоне. Саляма, едва кивнув в ответ, опустила глаза и, чувствуя на себе сотни взглядов, стала пробираться назад к матери. Проходя так близко, что почти ощущалось тепло его тела, она услышала его тихий, предназначенный только для неё голос. Слова были едва уловимы под гул толпы, но каждое врезалось в сознание, как удар кинжала: «Ну что ж, Марджана... , ты танцуешь так же хорошо, как остра на язык». Сердце у неё ёкнуло от страха и странного, запретного восторга. Он не забыл. Он играл с ней, называя тем ложным именем у родника, и в его голосе звучала смесь вызова, насмешки и глубочайшего одобрения. Саляма не обернулась, не изменила выражения лица. Она вернулась на своё место с тем же невозмутимым достоинством, будто не слышала ничего. Но внутри всё пело и трепетало. Её танец не был позором – он был триумфом, ответом на все шёпоты. А его слова были тайным знаком, паролем в их общий, никому не ведомый мир. Мать сжала её руку под платком – жест был одновременно и предостерегающим, и полным немого вопроса. Ума смотрела на сестру с восхищением. А для Салямы весь этот шум отступил на второй план. В её ушах ещё звучала музыка, а в памяти – его тихий, насмешливый голос, назвавший её Марджаной. Теперь у их истории было тайное имя.