Спасая чужого сына, он гибнет под клыками зверя — и просыпается лужей дымящейся крови посреди леса, где вирус превратил всю живность в чудовищ. Человеческого тела больше нет и уже не будет: чтобы выжить, приходится растворять и пожирать живое, растя из капли крови кровавый пруд. Зато есть кое-что похлеще мышц — память о том, каким станет этот мир, и кто в нём поднимется на вершину. Вопрос один: сколько человеческого остаётся в существе, для которого яд и голод — единственный язык силы?

Спасая чужого сына, он гибнет под клыками зверя — и просыпается лужей дымящейся крови посреди леса, где вирус превратил всю живность в чудовищ. Человеческого тела больше нет и уже не будет: чтобы выжить, приходится растворять и пожирать живое, растя из капли крови кровавый пруд. Зато есть кое-что похлеще мышц — память о том, каким станет этот мир, и кто в нём поднимется на вершину. Вопрос один: сколько человеческого остаётся в существе, для которого яд и голод — единственный язык силы?